УДК 57.063

Классическая и неклассическая систематика: где проходит граница?

Павлинов И.Я. 2006. Журнал общей биологии Т .67. № 2. С. 83-108.

В свете тенденций развития науки в ХХ столетии кратко рассмотрено современное состояние биологической систематики. Кратко охарактеризованы различия между классической и неклассической наукой и на этой основе показана возможность интерпретации разных таксономических школ как представителей классической и неклассической систематики. Последняя подразумевает: необходимость онтологического обоснования классификационных подходов и классификаций («формальные» классификации неактуальны, поскольку бессодержательны); включение в это обоснование содержательных, предпочтительно каузальных моделей, задающих начальные условия классифицирования (аксиомы и презумпции об исследуемом разнообразии); множественность такого рода моделей, каждая из которых соответствует определенному аспекту таксономического разнообразия; неустранимое присутствие личностного знания в классификациях (противопоставление «объективных» и «субъективных» классификаций относительно); совместимость метода классифицирования с требованиями базовой модели («нейтральные» методы не гарантируют получения биологически осмысленной классификации); трактовку классификации как гипотезы о некотором аспекте или фрагменте таксономического разнообразия (что обязывает при разработке классификаций следовать определенным правилам выдвижения и тестирования гипотез); правомочность разработки разных классификаций, отражающих разные аспекты данного фрагмента таксономического разнообразия (метафизический и таксономический плюрализм). Последнее делает неактуальным поиск «единственно возможной» Естественной (в любой ее трактовке) или справочной системы. С этой точки зрения претензия всякого подхода быть «лучшим» в систематике является контрпродуктивным. Вместо этого задачей неклассической систематики следует считать разработку некоторого спектра взаимодополнительных классификаций, в совокупности описывающих многоаспектное таксономическое разнообразие. Их взаимная интерпретация и поиск корректных способов объединения в общую картину таксономического разнообразия являются ключевыми проблемами развития неклассической систематики.

 

Classical and non-classical taxonomy: where does the boundary pass?

Igor Ya. Pavlinov. 2006. J. General Biol. Т .67. № 2. P. 83-108.

Rise of non-classical science during XX century had certain influence upon development of biological taxonomy. Scientific pluralism (especially normative naturalism of Laudan), contrary to positivist and early post-positivist treatments, made taxonomy acknowledged scientific discipline of its own right. The present state of some schools of taxonomy makes it possible to consider them as a part of non-classical science and constituting the non-classical taxonomy.

The latter is characterized by the following most important features. Ontological substantiation of both classificatory approaches and particular classifications is requested which invalidates such formal approaches as nominalistic and phenetic (numerical) schools. This substantiation takes a form of content-wise background preferably causal models which include certain axioms and presumptions about taxonomic diversity being studied, together with its causes, and thus define initial conditions of classificatory procedures. From this viewoint, phylogenetic classificatory approach is the most developed part of non-classical taxonomy. The entire taxonomic diversity is structured into several aspects of different levels of generality, each being outlined by a particular consideration aspect. The latter makes personal knowledge constituting an irremovable part of any scientific statement about taxonomic diversity, thus opposition of «objectively» and «subjectively» elaborated classifications becomes vague. Interrelation of various species concepts corresponding to its different consideration aspects is described by uncertainty relation principle. Classificatory algorithms are to be compatible with the conditions of a background model to ensure particular classifications obtained by their means are interpretable within the same model: this is provided by the correspondence principle. Classification is considered as a taxonomic hypothesis, i.e. a conjectural judgement about structure of particular fragment of taxonomic diversity considered within given consideration aspect; it is to be forwarded and tested according to certain rules. Recognition of different aspects of taxonomic diversity makes it «legal» to elaborate several classifications of equal status, each reflecting a particular aspect of a fixed fragment of that diversity. This viewpoint makes classical ideas of the «ultimate» Natural (whatever might be its definition) or the best reference systems futile. In general, any pretension of an approach to be «the best» in reflecting taxonomic divesrity is contr-productive. Instead, elaboration of particular spectra of complementary classifications becomes the main task of non-classical taxonomy which described in sum the entire taxonomic diversity. So, not opposition but correct mutual interpretation of such classifications and uniting them into the comprehensive picture of taxonomic diversity become focal points of non-classical taxonomy.

 

Биологическая систематика как научная дисциплина развивается, следуя собственной «программе» (точнее, «программам») и меняющимся требованиям «внешней среды». В качестве «программы» (отчасти в смысле Лакатоса, 2003) выступает конечная цель таксономической деятельности вкупе с определенными способами ее достижения. К «среде» же относятся разрабатываемые научной эпистемологией общие представления о форме и содержании этой деятельности и добываемых при ее посредстве таксономических знаний. Развитие этих представлений может влиять не только на способы постановки и решения частных классификационных задач, но и, что важнее, на понимание самой «программы» систематики, т.е. того, на что нацелена деятельность сообщества биологов-систематизаторов.

Чаще всего, рассматривая развитие систематики, ее условно делят на «классическую» и «современную», причем «современность» для каждого исторического этапа — своя (Павлинов, 1996). В одних случаях ее связывают с той или иной эволюционной идеей, доминирующей на данном этапе (Patterson, 1988; Panchen, 1992). Сначала это была пришедшая на смену типологии геккелева филогенетика (Геккель, 1908), замененная «новой» систематикой (Huxley, 1940), затем возобладала хеннигова филогенетика, или кладистика (Hennig, 1966), для которой геккелев этап уже стал «классикой». В других случаях водораздел между «классикой» и современной систематикой привязывают к появлению новых методов (например, количественных) или новой фактологии (биохимия, цитогенетика, молекулярно-генетические данные).

При всей значимости таких способов выделения этапов развития систематики они в известном смысле поверхностны. Дело в том, что наука движется вперед не столько частными методами и фактами, сколько изменениями в мировоззрении и общих принципах научных исследований — т.е. на уровне онтологического и эпистемологического оснований здания науки (Гайденко, 2003; Степин, 2003). Сказанное верно и в отношении биологической систематики (Mayr, 1988; Hull, 1990): меняющиеся воззрения в области онтологии и эпистемологии во взаимосвязи формируют представления о целях и принципах классификационной деятельности в биологии, задавая рамки для способов включения в нее и интерпретации тех или иных частных методов и фактов.

Такое понимание причин смены классификационных исследовательских программ побуждает по-иному взглянуть на развитие биологической систематики.

Внимательные аналитики неоднократно обращали внимание на то, что геккелева филогенетика почти не повлияла на форму классификаций, прежде разрабатывавшихся типологами (например, Cain, 1959; Красилов, 1986, и др.). Представители ряда таксономических школ рассматривают это как весомый аргумент в пользу избыточности эволюционных идей для систематики, которая в основе своей якобы является фенетической или типологической (например, Sneath, Sokal, 1973; Мейен, 1984). Однако при этом не принимается в расчет тот общий научный контекст, в котором формировались типологический и филогенетический подходы в систематике XIX столетия. В этом контексте преобладающим было натурфилософское мировоззрение. Поэтому типология и филогенетика были во многом едины в понимании того, как организован мир и что целью познания является обнаружение (по Платону) «умопостигаемых сущностей». Было бы странно, если бы такое единство миропонимания породило существенно разные классификационные принципы. И неудивительно, что классическая филогенетика заимствовала из типологии как многие из ее концепций, так и частные классификации, лишь по-своему объяснив их (Panchen, 1992; Павлинов, 2004, 2005а).

Позитивистская философия, акцентирующая внимание на «ощущаемых явлениях», не имела сколько-нибудь заметного влияния на биологию в пору становления эволюционизма, хотя уже доминировала в физике и химии. Биологическую систематику позитивизм начал «пропитывать» присущим ему редукционизмом лишь в первой трети ХХ столетия. Соответственно все «макро-» было сведено к «микро-», филогенетическое рассмотрение таксономического разнообразия было заменено популяционным. Своего рода манифестом этой таксономической доктрины, заявленной как «новая систематика» (Huxley, 1940), стала статья философа-позитивиста Гилмура (Gilmour, 1940), задавшая идеологические рамки для фенетического подхода как квинтэссенции позитивизма в систематике.

Возрождение филогенетического мышления в систематике ближе к концу ХХ столетия не в последнюю очередь было связано с разработкой принципов и аппарата ныне доминирующей кладистики. Тем не менее здесь хотелось бы подчеркнуть, что этому если не предшествовали, то во всяком случае сопутствовали два важных обстоятельства более общего порядка (Павлинов, 2005а). Во-первых, развитие синергетики вернуло почти утраченное естествознанием натурфилософское восприятие Космоса как развивающегося целого, соответственно чему и эволюционная доктрина стала опять по преимуществу «макро-». Вторым важным привходящим моментом было освоение систематикой постпозитивистской философии науки, главным образом гипотетико-дедуктивной схемы аргументации. Все это побудило систематиков к более внимательному анализу того содержательного контекста, который задает начальные условия классифицирования и делает его результат биологически осмысленным (Bock, 1977; Eldredge, Cracraft, 1980; Panchen, 1992; Павлинов, 2003а). По-новому стал трактоваться и эпистемологический статус самой классификации: не законоподобное обобщение, как в типологии, не «общая справочная система», как в фенетике, а гипотеза, которая должна выдвигаться и тестироваться согласно определенным правилам (Cartmill, 1981; Павлинов, 1990, 1995; Песенко, 1991).

Для задач настоящей статьи принципиально важным представляется то, что все эти новые (или обновленные) идеи были не «выдуманы» самой систематикой, а восприняты ею из того, что предложила неклассическая наука, к середине ХХ столетия потеснившая классические представления о смысле и принципах естественнонаучной деятельности. Ее становление серьезно сказалось на судьбах рассматриваемой биологической дисциплины, обусловив формирование того, что может быть названо неклассической систематикой.

В настоящей статье кратко рассмотрены те стороны современной биологической систематики, которые представляются мне наиболее существенными для ее характеристики как части неклассической науки. Для этого прежде надлежит хотя бы в самой сжатой форме охарактеризовать саму неклассическую науку.

 

Классическая и неклассическая наука

 

Переход от классической к неклассической науке в основном произошел в течение первой половины ХХ столетия. В рамках каждой из них формулируется свой идеал и свои критерии научного знания (Ильин, 2003; Степин, 2003).

Идеалом классического естествознания является абсолютно истинное и абсолютно объективное знание о природе во всей ее полноте и «таковости». Существенную часть этой доктрины составляет представление о том, что миром «правят» некие фундаментальные строго детерминистические законы, описываемые на языке математики. Истина, коль скоро она абсолютна, едина и поэтому единственна (истоки кроются в библейском учении о божественном плане творения). Ее абсолютная объективность означает исключенность из знания каких-либо «личностных» факторов (познающее сознание как «чистое зеркало» познаваемой реальности). Нахождение всеобщего и объективного закона должен обеспечить всеобщий объективный метод (в широком смысле), который на основе строго логических выкладок сам по себе гарантирует, что из правильных посылок будут получены правильные следствия (один из восходящих к Аристотелю идеалов схоластики). Выразимость всеобщего закона языком математики означает, что этой истине соответствует нечто вроде сколь угодно длинного высказывания в виде математической формулы («наука начинается там, где начинается математика»). Наука развивается кумулятивно как переход от меньшего ко все большему и точному знанию. При этом конечная фундаментальная задача состоит в выявлении тех «элементарных кирпичиков», из взаимодействий между которыми строится все мироздание (предполагается линейный характер перехода от простого к сложному).

Размывание классического идеала в естествознании (а заодно в математике, логике) началось в конце XIX и завершилось в середине ХХ столетия, когда в основном сложилась неклассическая наука. Последнюю характеризует прежде всего признание того, что мир сложно устроен, в том числе за счет нелинейного характера взаимодействий между разными уровнями его иерархической организации (несводимость сложного к простому). Существенным элементом новой онтологии оказывается глобальный эволюционизм, означающий принципиальную неполноту естественнонаучного знания, если оно не содержит указания на способ исторического формирования объекта исследования. Из признания сложности современной картины мира делается вывод о том, что этот объект невозможно задать единственным тривиальным образом: он зависит от аспекта рассмотрения (см. чуть ниже). Из этого следует невозможность единого и единственного абсолютного объективного знания, выраженного некой «всеобщей формулой». Вместо этого утверждается его релятивистский характер: научное знание относительно в том смысле, что зависит как от тех или иных допущений онтологического характера (базовых моделей), так и от конкретных критериев научности, которые теперь считаются не универсальными и потому едиными, а «локальными» и потому множественными. Коль скоро «окончательное» знание принципиально невозможно (в том числе в силу его вероятностного характера), основной формой научного знания считается не закон, а гипотеза, выдвигаемая и тестируемая согласно определенным правилам, которые могут быть разными для дисциплин, изучающих разные фрагменты реальности.

Утвердившийся на месте классического монизма так называемый научный плюрализм, отвергая кумулятивный характер роста научного знания, «узаконивает» правомочность и равноправность разных способов изучения и описания не только разных, но и одних и тех же объектов (нормативный плюрализм, см. Laudan, 1990). Это подразумевает, что всякий достаточно сложный объект может быть эффективно познан не в целом, а с разных взаимодополнительных точек зрения. Каждая из них задает специфический аспект рассмотрения, которому соответствует некий аспект самой исследуемой части реальности. При этом, очевидно, предполагается, что этот второй аспект достаточно «онтологичен» как самостоятельный объект исследования: о нем имеет смысл формулировать естественнонаучные гипотезы, проверяемые на предмет истинности или ложности.

Такая «аспектная заданность» объекта исследования означает принципиальную неустранимость из научного знания личностной (субъективной) компоненты. Задавая аспект рассмотрения, исследователь вместе с вычлененным им аспектом исследуемого фрагмента реальности неявно присутствует в общей познавательной ситуации.

Научный плюрализм, признаваемый неклассической наукой, не абсолютен. Его «уравновешивает» монизм, утверждающий некоторые принципиально важные для естественнонаучных дисциплин положения. К их числу относятся в первую очередь фундаментальные постулаты о материальности мира, в котором присутствуют причинно-следственные отношения (онтологический монизм), и его познаваемости (эпистемологический монизм).

Для всего последующего содержания настоящей статьи, прежде всего для понимания соотношения между классической и неклассической систематикой, необходимо иметь в виду, что начиная с XV столетия, когда закладывались основы современного естествознания, своего рода его квинтэссенцией считалась физика. Именно в ее рамках были сформулированы классические критерии научного знания, призванные спасти науку от «метафизики». Поэтому в наиболее явном виде идеал классической науки являет собой физикалистская парадигма организации научного знания, философской основой которой служит позитивизм. Названная парадигма на протяжении долгого времени считалась идеалом, позволяющим делить естествознание на «науку» и «собирание марок». Поэтому вряд ли стоит удивляться, что и неклассическая наука рассматривает свои концепции прежде всего в контексте физической картины мира и методов ее реконструкции, противопоставляя их ортодоксальному физикализму.

Становление неклассической науки сыграло очень важную роль в новейшей судьбе биологической систематики. Названная наука сделала главное — стала содействовать «реабилитации» систематики в глазах «респектабельного» научного сообщества. Действительно, метафизичность и «локальность» таксономического знания и сам метод классифицирования в свое время дали основание физикализму не признавать за этой дисциплиной статуса «позитивной науки», предметом которой, по исходному условию, могут быть только универсальные категории и законы, верные для любой области Вселенной (Поппер, 1983). Неклассическая наука, развенчав «миф физикализма», утвердилась в признании того, что метафизичность и «локальность» научного знания неизбежны (Баранцев, 2003), а классифицирование и измерение — равноправные способы описания объектов, разных по своей природе (Розова, 1986; Заренков, 1989). Это не только освободило биологическую систематику от «синдрома Золушки» и статуса «периферийной» дисциплины (Rosenberg, 1985; Заренков, 1988; Panchen, 1992), но и придало ей дополнительный стимул развития.

 

Что такое классическая систематика?

 

Как отмечено выше, основные постулаты неклассической науки сформировались на основе анализа все той же физики как противопоставление прежней физикалистской парадигме, выражавшей квинтэссенцию естествознания классического толка. Это делает не самой простой задачей определение того, что такое классическая систематика в том понимании, которое вкладывается в «классичность» современным науковедением. Причина, с одной стороны, в том, что по крайней мере некоторые идеалы неклассической науки, как они сейчас понимаются «физиками», присущи биологической систематике чуть ли не самого ее начала. С другой стороны, иногда биологи объявляют некий классификационный подход «неклассическим» в существенно ином смысле — просто вследствие его уклонения от доминирующей доктрины: например, так аттестовали идеи А.А. Любищева его поклонники (Мейен и др., 1977).

Тем не менее попытаться охарактеризовать классическую систематику хотя бы в схематичной форме, очевидно, нужно. Во-первых, без этого исследуемый здесь феномен — неклассическая систематика — как бы повисает в воздухе, не будучи противопоставлен ничему «классическому». Во-вторых, фиксация «родовых черт» классической систематики позволит более четко проследить их судьбы в современной систематике, указав «классические мотивы» в некоторых новейших классификационных подходах.

В первую очередь здесь следует указать исходную содержательную интерпретированность таксономического знания. Это означает, что используемым систематикой концепциям и понятиям изначально поставлены в соответствие некие объекты (явления) исследуемой реальности, относительно которых выдвигаются те или иные суждения. Попутно замечу, что по этой причине биологическая систематика как естественнонаучная дисциплина, вопреки классическим идеалам (например, Woodger, 1937), не формализуема полностью.

Примечательно, что выше это было указано как одно из ключевых условий неклассической науки, во многом определяющее ее другие существенные особенности. На этом основании биологическая систематика XIXXX столетий «ретроспективно» по большей части может быть отнесена к неклассической форме. Действительно, и натурфилософские типологические доктрины начала этого периода, и последующие школы эволюционного толка — все они так или иначе апеллировали к определенной картине мира.

Им противостояли разного рода эмпирические подходы, в которых предлагалось идти нет «от идеи», а «от материала». Наверное, здесь в первую очередь следует указать традицию, заложенную М. Адансоном и в конечном итоге породившую позитивистски настроенную фенетику. Она свободна от «метафизики», что позволяет характеризовать именно ее как раздел классической систематики (в физикалистском смысле), по крайней мере по указанному параметру.

Одной из ключевых идей классической науки вообще и систематики в частности является стремление к открытию некой единой системы, в которой так или иначе выражался бы всеобщий закон упорядочения разнообразия. В типологии (понимаемой в самом широком смысле) таковой считается Естественная система, в эволюционной систематике ей соответствует филогенетическая система. В школах позитивистского толка (фенетика в широком смысле) оба толкования Естественной системы отвергнуты, но тем не менее идеал единственной (или хотя бы приоритетной) классификации оставлен почти без изменений: в данном случае таковой считается «общая справочная система» общего назначения, противопоставленная системам специального (частного) назначения (Gilmour, 1940).

Одним из способов решения указанной сверхзадачи, свободным от избыточного груза метафизики, считается разработка «правильных» методов, которые, как отмечено в предыдущем разделе, сами по себе будто бы способны приводить к искомой истине. Эта в общем-то схоластическая идея нашла свое воплощение в ряде формализованных алгоритмов классифицирования, среди которых наиболее известны, пожалуй, принцип единого основания деления и родовидовая схема («дерево Порфирия»). Данная позиция, помноженная на физикалисткое стремление к «математизации» естественнонаучного знания, породила фетишизацию количественного подхода к решению классификационных задач, столь свойственную систематике ХХ столетия. Среди отечественных систематиков приверженцем этой идеи был, например, Е.С. Смирнов, убежденный в том, что его таксономический анализ, правильно примененный, непременно приведет к построению единственной всеобъемлющей классификации (Смирнов, 1969). Не иначе как реставрацией схоластического принципа единого основания деления выглядит призыв геносистематики разрабатывать классификации исключительно или по преимуществу на строении ДНК или РНК (Антонов, 2002).

Из предыдущего видно, что классическая систематика — не столько некий оставшийся в прошлом этап в развитии этой научной дисциплины, сколько определенный стиль мышления, который формирует исследовательскую программу, обязывающую к поиску «единственно верной» классификации на основе «единственно верного» метода. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что вопреки логике развития современной науки время от времени предпринимаются попытки все-таки втиснуть систематику в прокрустово ложе классического физикализма (Любищев, 1982; Любарский, 1996; Захаров, 2005). Они находят свое оправдание в чаяниях систематиков-практиков и пользователей результатами таксономических исследований, у которых вполне востребована идея некой общепризнанной «унитарной» таксономической системы (Scoble, 2004).

 

содержательность классификаций

 

Метафизическая (онтологическая) нагруженность большей части биологической систематики во многом облегчает задачу ее характеристики с точки зрения неклассической науки, позволяя лишь акцентировать внимание на том смысле, который вкладывается в понятие «онтологической нагруженности» в настоящее время.

Исходной позицией в данном случае служит следующее соображение, отчасти изложенное выше при характеристике неклассической науки. Именно онтологическая нагруженность делает разрабатываемые систематикой классификации биологически осмысленными, естественными, имеющими отношение к тому, что «есть на самом деле». Соответственно всякое утверждение о «независимой систематике» (Brady, 1985) несостоятельно с точки зрения неклассической науки. Это в общем случае обосновывается ссылкой на теорему Геделя о неполноте: рассматриваемая в эпистемологическом смысле, она утверждает, что никакая понятийная система не может быть исчерпывающе определена средствами самой этой системы (Антипенко, 1986). Для биологической систематики это может быть переформулировано следующим образом: ее концепции, принципы и понятия могут быть корректно заданы лишь в том случае, если они интерпретированы в терминах какой-либо общей теории, в которой исследуемое ею разнообразие рассматривается как одно из частных проявлений так или иначе возникшей структурированности биоты (Павлинов, 1995, 2003а).

Таким образом, в общем случае в неклассической систематике классификации интересны в той мере, в какой из них можно извлечь некий фиксированный биологический смысл. Т.е. если выделяется какой-то таксон, один из важнейших вопросов — имеет ли он натурное соответствие в природе и если имеет, то какое. Если положительный ответ не представляется возможным, т.е. если классификация остается полностью формальной (содержательно неинтерпретируемой), ее, вероятно, нельзя считать биологически осмысленной.

Особо следует подчеркнуть априорный характер допущений, составляющих содержательный контекст таксономического исследования. Однако «степень априорности» здесь может быть разной. Одни из допущений принимаются в качестве аксиом или постулатов, не подвергаемых сомнению в ходе проводимого исследования и формирующих жесткий каркас всей познавательной ситуации. Таковым, например, является исходная для филогенетики «аксиома эволюции» — допущение, согласно которому исследуемое разнообразие полагается возникшим в результате эволюционного процесса. Другие допущения выступают в качестве презумпций (Расницын, 2002; Павлинов, 2005б): со ссылкой на предшествующий эмпирический базис они принимаются с некоторой вероятностью истинными для исследуемого фрагмента или аспекта таксономического разнообразия, причем в ходе проводимого исследования эта вероятность может меняться. Таково, например, большинство частных суждений о гомологии и направлениях эволюции отдельных морфоструктур, отображенных соответствующими признаками.

Иногда считается, что такое построение систематики как научной дисциплины ввергает классификационную деятельность в замкнутый круг аргументации: якобы возникает эффект «телеги перед лошадью». При этом имеется в виду, что именно классификация выступает в качестве эксплананса (объясняемого) для любых эволюционных спекуляций, объясняющих ее (Platnick, 1978; Мейен, 1984). Однако это верно лишь для частных эволюционных спекуляций вокруг выявленной в результате проведенного исследования структуры разнообразия. Если же имеется в виду более общий контекст, вроде упомянутой «аксиомы эволюции», которую не нужно проверять каждый раз, берясь за разработку классификаций, то корректнее говорить не о замкнутом логическом, а о герменевтическом круге аргументации, свойственном всякой итеративной процедуре гипотетико-дедуктивного исследования (см. раздел «Философия и герменевтика» в книге: Гадамер, 1991).

Содержательный контекст классификационной деятельности в общем случае формируется как «модель» (в смысле Вартофского, 1988; см. также Степин, 2003) разнообразия, в которых оно так или иначе определено в качестве объекта таксономического исследования. В такой модели указаны общие свойства разнообразия, которые представляются существенными с той или иной позиции — например, в рамках определенной картины мира и исходя из возможности исследовать эти свойства доступными средствами (Павлинов, 1996). Вышеупомянутая позиция была определена как аспект рассмотрения. При этом подразумевается, что и этот аспект, и сформированная при его участии содержательная модель хоть не строго, но все-таки соответствуют некоему собственному аспекту исследуемой части объективной реальности. Этот последний аспект составляет эмпирическую реальность для данной научной дисциплины и исследуется ею с помощью соответствующих моделей (в только что указанном смысле).

Непременная ссылка на онтологическое обоснование способов рассмотрения таксономического разнообразия позволяет подчеркнуть, что «злоупотребление» их чисто эпистемологическими определениями, вообще говоря, формально не запрещенное, в естественнонаучном отношении едва ли всегда можно считать вполне состоятельным. Например, определение гомологии просто как сходства, значимого в рамках данного аспекта рассмотрения (Беклемишев, 1994; Раутиан, 2003), или определение вида через отношения, представляющие некий биологический интерес (Kitcher, 1984), во многом ведет к выхолащиванию онтологической составляющей предмета таксономического исследования. Конечно, при этом могут возникать весьма нетривиальные, кому-то интересные способы рассмотрения — например, когда значимым может быть объявлен мерон (класс морфоструктур), определенный как «придаток торцовой части тела животного»: туда в качестве «гомологов» могут попасть яйцеклад кузнечика, клюв птицы, хобот слона, хвост собаки. Однако в систематике такая гомологизация вряд ли будет оценена по достоинству (другие классифицирующие дисциплины здесь не рассматриваются).

Из этого ясно, что для формирования представлений о содержании и задачах неклассической систематики принципиально важно иметь достаточно четкое понимание того, каковы могут быть базовые содержательные модели таксономического разнообразия. Это означает необходимость более предметного рассмотрения того, каков возможный онтологический статус объектов таксономического исследования, каковая их структура и каковы возможные аспекты их рассмотрения. На этой основе возможно обсуждение того, что такое (для данного случая) метафизический плюрализм и каким образом он может быть отражен в таксономическом плюрализме (терминология М. Ерешефского, см. один из следующих разделов статьи).

Как мне представляется, онтологически состоятельной всякую классификацию в первую очередь делает указание на естественные (объективные) причины формирования классифицируемого разнообразия (предполагается, что они есть). Можно полагать в качестве своего рода определения, что именно это делает классификацию «естественной». С этой точки зрения в неклассической систематике предпочтительны каузальные, а не описательные модели разнообразия. Здесь, очевидно, кроется источник для широкого спектра трактовок в зависимости от того, какого рода причины считаются наиболее значимыми (или хотя бы достаточными) для формирования (и соответственно понимания) исследуемого разнообразия.

Эти модели, как описательные, так и каузальные, могут быть двоякого рода — стационарными (статическими) и эволюционными (динамическими). В первых рассматривается структура разнообразия как таковая, во вторых — исторические причины его (разнообразия) становления. В неклассической систематике вторые предпочтительнее, поскольку более соответствуют представлению о том, что мир — не бытие, а становление. С этой точки зрения именно исторические процессы индивидуализируют развивающиеся дисперсные системы — от таксонов биологической систематики и космических мегаобъектов до человеческой культуры (Hull, 1990; Щедровицкий, 1997). При этом даже простейшая эволюционная модель «descent with modification», принятая в кладистике (Wiley, 1981), может, по-видимому, рассматриваться в качестве каузальной, коль скоро она подразумевает ссылку на исторические причины становления разнообразия (до недавнего времени я полагал иначе, см. Павлинов, 2005а).

В новейшей типологической систематике, базирующейся на идеях конструктивной морфологии (Беклемишев, 1994; Любарский, 1996) или структурной кладистики (Nelson, 1994), исходные модели являются каузальными и по преимуществу стационарными. Впрочем, при некоторых допущениях они в какой-то мере могут считаться динамическими, если явным образом вводят представление о разнообразии как результате неких «трансформаций» архетипа (Захаров, 2005). Однако эти трансформации трактуются (в отличие от филогенетики, где используется сходный термин) строго в рамках названной конструктивной морфологии, т.е. как «идеальные», присутствующие лишь в воображении исследователя, а не в самой объективной реальности, в которую они «вдумываются» (Зуев, 2002). Таким образом, здесь не имеется в виду какая-либо эволюционная (историческая) причина разнообразия: каузальность ищется на уровне универсалий — всеобщих законов упорядочения разнообразия объектов любой природы, а ключевой задачей считается разработка всеобщей «систематики мыслимых форм» (Любищев, 1982). Как мне представляется, все это имеет отношение к таксономической науке классического толка, даже если данная школа объявляет себя «новой типологией» (Любарский, 1996) или вовсе «новой систематикой» (Любищев, 1982). Впрочем, это ни в коей мере не умаляет достоинства типологии (а с ней и конструктивной морфологии) как одного из общих методов описания каких-то аспектов биологического разнообразия: но уж коль скоро настоящая статья посвящена демаркации классических и неклассических подходов в систематике, данное обстоятельство заслуживает быть отмеченным.

Из всего вышеизложенного следует, что в рамках неклассической науки классификация едва ли может считаться адекватным представлением структуры таксономического разнообразия без ссылки на эволюционные (исторические) причины его формирования. Таким образом, неклассическая систематика является по преимуществу филогенетической (в широком смысле). Но это вовсе не означает, что сказанное верно в отношении любого филогенетически интерпретированного классификационного подхода. Коль скоро неклассическая наука «узаконивает» научный плюрализм, декларирование всяким подходом, будь то кладистика или морфобиологическая систематика, своей исключительности или приоритетности лишает его возможности претендовать на включенность в поток неклассической науки. Впрочем, может быть, это данному подходу вовсе и не нужно: напротив, он может настаивать на несостоятельности такой науки, которая противоречит его декларациям. Что, опять-таки, само по себе не возбраняется: плюрализм — так плюрализм...

Уточненная трактовка неклассической систематики как эволюционно интерпретированной позволяет соответственно уточнить предметную область биологической систематики, обычно определяемой как таксономическое разнообразие. В рассматриваемом случае оно может быть отождествлено с филогенетическим паттерном — порожденной процессом филогенеза иерархией монофилетических групп (Eldredge, Cracraft, 1980; Павлинов, 2001). Не вдаваясь в детали этого уточнения и оставляя в стороне неоднозначность трактовок филогенеза, предопределяющую неоднозначность понимания филогенетического паттерна (Павлинов, 2005а), отмечу следующее. Данное определение позволяет по крайней мере более строго решить проблемную для систематики задачу разграничения таксонов и биоморф: первые монофилетичны, вторые не обязаны отвечать критерию монофилии (см. также далее раздел о множественности классификаций).

Требуемое соответствие между базовой моделью и итоговой классификацией обеспечивается одноименным принципом (Павлинов, 1992а, 2003а). Для школ систематики, ориентированных на эволюци­онную идею, он утверждает следующее соотношение между сходством, родством и историей. Сначала задается базовая эволюционная модель, в которой определено в общих чертах, как процесс диверсификации таксонов порождает структуру таксономического разнообразия — уже упоминавшийся филогенетический паттерн. Данная модель задает соотношение между историей и родством. На основе этого разрабатывается стационарная модель, в которой в соответствии с заданными параметрами эволюционного процесса определены параметры названного паттерна. Именно в этой второй модели задается определенное соотношение между родством и сходством: в частности, в кладистике — это соотношение между голофилией и синапоморфией (Wiley, 1981; Павлинов, 1990). Исходя из параметров стационарной модели, разрабатывается конкретный алгоритм сравнительного анализа, включая правила выбора значимых признаков, оценки сходства как мерила родства и т.п. И уже на основе этого алгоритма вырабатываются (или выбираются из числа существующих) конкретные методы, приложимые к конкретным сравнительным данным. Благодаря этой длинной логической цепочке отношения между таксонами в данной классификации можно действительно считать (приближенным) отображением так или иначе определенной структуры филогенетического паттерна.

Нередкие утверждения систематиков-эмпириков о том, что они якобы «просто классифицируют» организмы, мне представляются несоответствующими действительности, что видно из следующего примера (Павлинов, 2003а). Одной из глубоких традиций в систематике линнеевского толка, которую так называемая «новая» систематика только усугубила (Майр, 1971), является повышенное внимание к виду. Очевидно, что современный практик-систематик, далекий от схоластической традиции, при обозначении нового вида или «закрытии» ранее описанного руководствуется не только логической родовидовой схемой классифицирования, но и «предзнанием» о том, что вид объективно существует как некое природное (более узко — биологическое) явление. Такой систематик должен признавать хоть какие-то элементы биологически осмысленной концепции вида: в частности, он должен знать, что вид структурирован, что элементы его структуры (например, возрастные или половые группы) могут различаться между собой и что эти различия не следует воспринимать и описывать как видовые (таксономические). Все это, очевидно, делает результат такой якобы «эмпирической» классификационной деятельности нагруженным априорным биологическим содержанием. И лишний раз показывает, что по рассмотренному в настоящем разделе параметру «содержательности» большая часть систематики может считаться неклассической.

В связи с этим в завершение раздела хотелось бы еще раз подчеркнуть следующее. Филогенетическая систематика в пору доминирования классической физикалистской парадигмы из-за метафизичности считалась «не-наукой». Однако на самом деле, как теперь выясняется, по крайней мере в отношении именно метафизики она была (и, возможно, остается) авангардом неклассической науки.

 

Неклассическая систематика и неклассическая логика

 

Классификационная процедура, рассматриваемая формально, является частью логики: она подразумевает логическую операцию над понятиями, в простейшем случае сводя все к делению рода на виды (понимаемые в логическом смысле). Поэтому неудивительно, что на ранних этапах становления биологической систематики особое внимание уделялось ее логическим основаниям. Последние были заимствованы из классической аристотелевой логики, которая активно разрабатывалась схоластикой; это делало (и делает) всю систематику, опирающуюся на данную логическую систему, классической по определению.

Названная система в самом сжатом виде (применительно к биологической систематике) может быть представлена следующим образом (Горский, 1983). Логическое деление рода на виды осуществляется по единому основанию (использование разных признаков нежелательно), должно быть исчерпывающим (род делится на виды без остатка), давать дискретные таксоны (члены деления должны взаимно исключать друг друга) и быть непрерывным (родовидовая иерархия должна быть полной). Важно отметить, что второй и третий принципы являются экспликациями более общего принципа исключенного третьего, делающего всю эту логическую систему двузначной.

Принципы (аксиомы) аристотелевой логики доминировали в классической науке: они представлялись самоочевидными и поэтому единственно возможными. Существенный слом произошел в начале ХХ столетия, когда и самоочевидность, и единственность аристотелевой логики были поставлены под сомнение: это положило начало развитию неклассической логики. В настоящее время она представляет собой довольно разветвленную совокупность аксиоматических систем, которые по-разному рассматривают правила вывода одних истинных суждений из других, не включающие по крайней мере некоторые ключевые аристотелевы принципы (Ивлев, 1992).

Вопрос о соотношении неклассической систематики и логики слишком серьезен и многогранен, чтобы здесь его анализировать в деталях; однако нельзя и вовсе оставлять его без внимания. Поэтому я позволю себе ограничиться рассмотрением того, каковы: а) отклонения от приведенных выше канонов, считающиеся вполне приемлемыми даже и в классической систематике, и б) некоторые приложения неклассических логических систем в новейшей систематике.

Принцип единого основания деления, почти без изменения воспринятый классической типологией из схоластики, был отвергнут эволюционной доктриной, в том числе и классической (геккелевой) филогенетикой. Согласно эволюционным воззрениям, становление разнообразия видов в пределах рода (понимаемых в данном случае как биологические сущности) может быть связано с появлением разных эволюционных инноваций, олицетворенных разными диагностическими признаками. Например, виды рода серых полевок (Microtus) различаются строением зубов, осевого черепа, кариотипом: каждый из этих признаков дает особую комбинацию видов, а вместе они позволяют построить единую филогенетическую систему.

Требованию исчерпывающего деления рода на виды противоречит обычная в систематике практика выделения «остатков», включающих таксоны неясного систематического положения (incertae sedis). В классической систематике это считается досадным недоразумением, указывающим на недостаточно развитую классификацию. В неклассической систематике возможность неполного членения «узаконивается» ссылкой на некоторые особенности структуры таксономического разнообразия, порождаемые эволюционным процессом (Павлинов, 1992б).

Двузначная логика, признающая только истинные и ложные высказывания, противоречит вероятностной природе естественнонаучного знания. Поэтому в неклассических логических системах она считается частным случаем разных многозначных логик. Среди последних особенно важна трехзначная логика, допускающая неопределенные суждения. Они имеют особое значение при установлении истинностного статуса таксономических гипотез, которые рассматриваются не как истинные или ложные, а как более или менее правдоподобные.

В рамках многозначной логики дискретность таксонов может быть задана нестрого: возможно их частичное перекрывание, отражающее неопределенность суждений о родовой принадлежности видов. Формальным обоснованием такого подхода может служить одна из неклассических логик, связанная с теорией размытых (нечетких) множеств (Заде, 1976), с точки зрения которой характеристики таксона могут рассматриваться в качестве лингвистических переменных. Примечательно, что условиям нечеткой логики вполне соответствует концепция «ядра» и «периферии» таксонов, выработанная классической типологией (см. далее раздел о соотношении классификаций).

В связи с рассмотрением «значности» логических высказываний особого упоминания заслуживает так называемая однозначная логика, которую ее автор отнес к категории «воображаемых» (Васильев, 1989). Она утверждает осмысленность только позитивных суждений (А) и бессмысленность негативных (не-А). Как представляется, эту логику реализует принцип синапоморфии, лежащий в основании кладистической систематики (Павлинов, 1992б): синапоморфии выделяют таксоны, противоположные им по смыслу симплезиоморфии — нет. Кладистика по этому признаку несомненно является школой неклассической систематики.

Принцип непрерывности таксономической иерархии получил довольно неожиданное возражение в форме так называемый «парадокса Грегга», который делает избыточным обычное для биологической систематики выделение монотипических таксонов (Gregg, 1954). Анализ этого парадокса (Шаталкин, 1988) показал недостаточность классического экстенсионального рассмотрения таксономической иерархии, при котором во внимание принимается только состав таксонов разного ранга (объем понятий). Оказалось необходимым привлечение интенсиональной логики (в ее традиционном понимании, а не в популярной ныне трактовке Карнапа, см. Мейен, Шрейдер, 1976), оперирующей содержанием понятий, без чего проблема ранжирования таксонов не имеет биологически осмысленного решения. Названный принцип отвергают новейшие идеи кладистической систематики, в которой иерархия оказывается либо существенно вырожденной, либо вовсе нелиннеевской (Wiley, 1981; Ereshefsky, 2001).

Из других неклассических систем, интересных с точки зрения систематики, можно указать модальную логику, особенно разрабатываемую ею концепцию «возможных миров». Если считать таковыми разные аспекты рассмотрения таксономического разнообразия (см. следующий раздел), то для обсуждения того, насколько «объективно» существуют таксоны, необходимо проследить их сквозь эти возможные аспекты-миры (Павлинов, 1996).

 

Множественность классификационных подходов и классификаций

 

Вообще говоря, множественность способов упорядочения представлений о разнообразии живых организмов признавалась чуть ли не с самого начала классификационной деятельности. Но в разных школах этому придавался существенно разный смысл. Разнообразие классификаций считалось (и считается) либо следствием «несовершенности» конкретных представлений о единой и единственной Естественной системе (как бы она ни понималась), либо отражением произвольного деления многообразия организмов на «логические» классы, либо соответствует самодостаточным и равноправным формам описания столь же самодостаточных и равноправных аспектов биологического разнообразия. Первая позиция достаточно хорошо известна и безоговорочно соответствует классическому содержанию систематики. Вторая позиция, также классическая, восходит к представлениям о непрерывной линейной «Лестнице совершенствования» организмов, которую нельзя разделить объективно на те или иные фрагменты. Одним из первых примеров третьей позиции можно считать обозначение А. Гумбольдтом нескольких одинаково «естественных» форм многообразия живого: наряду с Естественной системой или Естественным порядком в их схоластическом или естественнонаучном понимании есть еще системы биогеографических выделов и жизненных форм (биоморф) (см. Мирабдуллаев, 1977).

Можно ли эту третью позицию считать предтечей неклассической систематики? Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим отношение таксономистов к классификациям таксонов и биоморф, отчасти затронутое в одном из предыдущих разделов. В одних школах они не различаются (например, в позитивистски ориентированной фенетике), в других же (филогенетика, типология) они считаются существенно разными аспектами биологического разнообразия, их смешивание в единой системе некорректно.

Принципиально важно то, как обосновывается каждая из этих позиций. В первом случае неразличение таксонов и биоморф обосновывается ссылкой на позитивистскую идею о невозможности включения причинно-следственных отношений в классифицирование: строится «общая справочная система», оптимальным образом описывающая разнообразие, а вопрос о том, почему оно сложилось так, а не иначе, относится к сфере ненаучной метафизики (Gilmour, 1940). Во втором случае речь идет о том, что дифференциация таксонов и биоморф происходит по разным естественным причинам: они «расходятся» на уровне причинно-следственных связей, структурирующих биологическое разнообразие (Павлинов, 2001).

Очевидно, что проблема множественности способов классифицирования и самих классификаций может иметь обоснованное естественнонаучное решение, если ее рассматривать в связи с тем содержательным контекстом, в рамках которого проводится таксономическое исследование. В противном случае любое ее решение, в том числе совершенно произвольное, будет приемлемым и равноправным наряду с прочими.

Отправной точкой в формулировании и решении указанной проблемы служит признание того, что биологическое (в частности, таксономическое) разнообразие как сложное природное явление познавательно неисчерпаемо. Последнее означает, что полное описание разнообразия в целом недостижимо. Поэтому в качестве объекта познания оно «редуцируется» до некоторой более узкой области, с которой и работает исследователь. Средством этой редукции служит определение того, какое свойство разнообразия представляется наиболее значимым в данной исследовательской программе: например, его порожденность эволюцией в филогенетике или подчиненность универсальным законам в типологии.

На операциональном уровне такой способ редукции таксономического разнообразия связан с той или иной частной трактовкой ключевых концепций и понятий систематики — таксона, признака, сходства, родства и т.п. В общих чертах проблема множественности трактовок известна достаточно хорошо и едва ли требует подробного разбора. В качестве парадигмального примера можно сослаться на оживленно обсуждаемую концепцию вида. В настоящее время фигурируют около десятка концепций, рассматривающих этот биологический феномен с существенно разных позиций (Wilson, 1999; Wheeler, Meier, 2000; Ereshefsky, 2001). Причем порой они оказываются настолько разными, что возникает сомнение в возможности определить вид одновременно и достаточно строго, и достаточно операционально для того, чтобы эта концепция была одинаково эффективной в разных группах организмов (Hull, 1997) (см. также далее раздел о соотношении неопределенностей).

Редукция разнообразия означает выделение в нем нескольких относительно самостоятельных аспектов, каждый из которых соответствуют тому или иному его свойству, определенному в качестве наиболее значимого. Это переводит разнообразие как предмет исследования в более «операбельную» форму. Разумеется, каждый такой аспект, если он выделен со ссылкой на онтологию, также познавательно неисчерпаем: и все же его «размерность» ниже, чем целого. Данное обстоятельство имеет отношение к пониманию таксономических гипотез (см. один из следующих разделов статьи).

Важно подчеркнуть, что задача выделения аспектов разнообразия не имеет однозначного решения, поскольку в ее условия включен неформализуемый параметр — личностное знание. Оно присутствует в форме предпочтения той или иной картины мира, тех или методов классифицирования. Это само по себе служит неисчерпаемым источником разнообразия классификационных подходов (школ) и разрабатываемых на их основе классификаций.

Имея в виду биологическое разнообразие в целом, в нем можно осмысленно выделяются фундаментальные аспекты, традиционно исследуемые разными классифицирующими дисциплинами, — биогеографией, биоценологией, систематикой, анатомией, биоморфикой и т.п. Как отмечено выше, предметную область систематики в последнее время обычно обозначают как таксономическое разнообразие; в филогенетической систематике последнее трактуется как филогенетический паттерн

Важно подчеркнуть, что это именно аспекты, а не «части» биоразнообразия: они являются «взаимовложенными» в том смысле, что организмы как «элементарные кирпичики» разнообразия биоты принадлежат одновременно каждому из них и сразу всем вместе. Очевидно, каждый такой аспект не существует «сам по себе»: как подчеркнуто выше, он задается так или иначе фиксированным аспектом рассмотрения. Это делает различение названных аспектов в некоторых случаях не самой тривиальной задачей, что видно из двух следующих примеров. Так, в типологии таксономическая система отчасти уравнивается со сравнительно-анатомической (мерономической), поскольку выделение таксонов во многом задается классификацией существенных признаков (Беклемишев, 1994). Не менее проблематично, как было отмечено выше, разделение биоморф и таксонов, особенно для слабо изученных групп организмов с неясной структурой разнообразия.

Биологическое разнообразие может быть разложено не только на аспекты, но и на фрагменты. Без детального обсуждения примем следующие их трактовки. Под аспектом будем понимать интенсиональный способ рассмотрения и расчленения разнообразия: примером может служить разложение филогенетического паттерна на кладогенетические и семогенетические отношения (Павлинов, 2005а). Понимание фрагмента вполне тривиально: он соответствует множеству организмов, для которого разрабатывается та или иная классификация на основе исследования соответствующего аспекта его разнообразия. Иными словами, в терминологии С.В. Мейена (1977), аспекты преимущественно выделяются при мерономическом рассмотрении разнообразия, фрагменты — при его таксономическом рассмотрении.

Таксономическое разнообразие, в свою очередь, структурируется посредством фиксации разных аспектов его рассмотрения. Каждый такой аспект, выделяемый в качестве предметной области данного классификационного подхода, очевидно, должен быть осмыслен онтологически как некий относительно самостоятельный объект исследования. Последнее, прежде всего, означает, что в отношении него можно (и должно) выдвигать тестируемые таксономические гипотезы (см. далее соответствующий раздел статьи). Это возможно в том случае, если, как подчеркнуто в вводном разделе статьи, аспект рассмотрения разнообразия фиксирован не произвольно, а имеет онтологическую подоплеку — некий естественный аспект самого этого разнообразия. В отсутствие такового существует достаточно высокая вероятность того, что классификации, разрабатываемые на основе данного аспекта, могут оказаться не «одинаково хорошими», а «одинаково плохими» — бессодержательными.

Впрочем, имея в виду множественность способов фиксации аспектов разнообразия, следует отметить, что их натурное соответствие не может быть определено однозначным и тривиальным образом. Сказанное верно и в отношении выделения фрагментов таксономического разнообразия. Действительно, коль скоро тот или иной фрагмент и аспект его рассмотрения задаются исследователем, данный таксон может не иметь натурного соответствия в рамках одного аспекта и иметь его в рамках другого аспекта. Примером могут служить монофилетические таксоны, состав и объем которых во многом зависит от того, в рамках какой концепции монофилии (широкая или узкая) и по каким признакам (макроморфологические или молекулярно-генетические) они выделяются.

Наибольшее значение для систематики имеет фиксация двух базовых аспектов разнообразия: в филогенетике они обозначены как кладогенетический и семогенетический (Павлинов, 2005а), в типологии — как таксономический и мерономический (Мейен, 1977; Любарский, 1996). Трактовке семогенеза как общего или частного соответствует возможность разложения общего семогенетического (мерономического) аспекта на некие подаспекты меньшего уровня общности, соответствующие историческому развитию разных морфоструктур. Разложение таксономического разнообразия, рассматриваемого в кладогенетическом (таксономическом) аспекте, дает разные его фрагменты. Очевидно, выделение разных подаспектов данного фрагмента таксономического разнообразия может структурировать его разным образом, что служит одним из важных источников разнообразия классификационных схем.

На несколько более традиционном (и потому более знакомом) языке это общее утверждение выглядит достаточно тривиально: для данной группы организмов может существовать некоторое множество частных классификаций на основе анализа разных признаков. Выбор последних обычно обозначают как взвешивание признаков: очевидно, принципы и критерии взвешивания достаточно многообразны, что означает разнообразие способов решения одной и той же классификационной задачи в рамках каждого из подходов — например, при разработке филогенетических систем. Изложенные выше соображения позволяют придать этим представлениям более общий смысл, вытекающий из многоаспектности таксономического разнообразия.

Поскольку аспекты могут быть двоякого рода — относящиеся к самому объекту исследования и к способу его рассмотрения, причины множественности классификационных подходов и частных классификаций также могут быть двойственными (Ereshefsky, 2001). Одни из них относятся к самому разнообразию, аспекты которого могут трактоваться по-разному: это метафизический (онтологический) плюрализм. Примером может служить типологическое и филогенетическое определения таксономического разнообразия; сюда же относятся по-разному трактуемые концепции вида, монофилии и т.п. Другие причины имеют отношение к разным способам описания одного и того аспекта или фрагмента таксономического разнообразия: это таксономический (эпистемологический) плюрализм. Он проявляется в сосуществовании классификаций, например, по-разному представляющих одни и те же родственные отношения между организмами.

Плюрализму на каждом из названных уровней соответствует его антипод — монизм, утверждающий единственность (или хотя бы несомненную приоритетность) либо данного понимания природы таксономического разнообразия, либо данного аспекта его рассмотрения и способа описания. В первом случае имеется в виду «метафизический» монизм, во втором — «таксономический».

Поскольку целью систематики является классификация таксонов, а не меронов, говорить о таксономическом плюрализме или монизме имеет смысл лишь в отношении фрагментов таксономического разнообразия. Иными словами, имеется в виду возможность разработки одной или нескольких классификаций для данной группы организмов в разном теоретическом контексте и/или на основании разных признаков. Формально то же можно утверждать и в отношении разных меронов, выделяя их по-разному при рассмотрении разных организмов (например, конечности первично- или вторичноротых организмов). Однако это, строго говоря, не является задачей систематики.

Между монизмом и плюрализмом в систематике на уровне онтологии и эпистемологии нет взаимно-однозначного соответствия (Ereshefsky, 2001). Можно быть «монистом» в обоих случаях: таков идеал в схоластике и классической типологии, которые полагают, что таксономическое разнообразие задано и структурировано единственным образом и может быть лишь единственным образом отображено в Естественной системе (хотя к ней можно «приближаться» с разных сторон). Можно придерживать монистической трактовки только на уровне онтологии: примером может служить позиция Дж. Симпсона, который полагает, что филогенез единственен, но ему может соответствовать некоторое множество одинаково совместимых с ним классификаций (Simpson, 1961). Противоположна точка зрения кладистов (Hennig, 1966): они считают, что природу и структуру таксономического разнообразия можно понимать по-разному (метафизический плюрализм), но наилучшей системой является только кладистическая (таксономический монизм).

Плюрализм на обоих уровнях порождает «научный анархизм». Например, можно утверждать, что само таксономическое разнообразие и его причины могут трактоваться различным образом (метафизический плюрализм). А раз так, то при разработке классификаций эти «метафизические материи» не принимаются в расчет, а иных соображений, исходя из которых разрабатываются классификации (например, прагматических), может быть достаточно много (таксономический плюрализм). Впрочем, в чистом виде такая позиция в систематике редко присутствует: почти всегда явно или неявно предполагается какой-либо критерий оптимальности (например, дидактичность, прогностичность), позволяющий утверждать приоритет той или иной классификации перед прочими. Таксономический плюрализм здесь выражается в том, что может признаваться большее или меньшее равноправие самих этих критериев, коль скоро они позволяют эффективно решать классификационные задачи, значимые для разных научных сообществ и при этом не сводимы одна к другой.

 

Таксономическая гипотеза

 

Как отмечено в разделе, посвященном разграничению классической и неклассической науки, в последней одним из ключевых элементов научного знания служит гипотеза, выдвигаемая и тестируемая согласно определенным правилам. Значит, на­ука все-таки начинается не со «счета», а с постановки гипотезы — осмысленного вопроса с претензией на получение осмысленного отве­та. Это позволяет соответственным образом уточнить эпистемологический статус классификаций, разрабатываемых неклассической систематикой.

В классических подходах классификацию обычно рассматривают как нарратив или приравнивают к закону (см. обзор у Розовой, 1986). В последнее время все большую популярность приобретает точка зрения, согласно которой классификацию следует рассматривать как гипотезу определенного сорта, а именно как таксономическую гипотезу (Panchen, 1992; Павлинов, 1995, 1996). В отличие от «классических» гипотез, которые имеют отношение к универсальным законам и применимы к системам объектов общего рода (по Урманцеву, 1978), таксономические гипотезы разрабатываются для объектов квази-индивидной природы, т.е. таких, которые имеют собственную историю и более или менее четко выраженные пространственно-временные границы (Wiley, 1981; Югай, 1985; Brooks, Wiley, 1986). Чаще всего в качестве таковых обычно рассматриваются так или иначе филогенетически очерченные (в пределе — монофилетические) группы организмов.

Имея в виду данное выше определение предмета систематики, таксономическую гипотезу (в форме классификации) можно определить как предположительное суждение о структуре некото­рого фрагмента таксономи­ческого разнообразия в контексте заданного аспекта его рассмотрения. Названному фрагменту соответствует таксон наибольшего (для данного исследования) объема. Разрабатываемая гипотеза содержит утверждения об отношениях между входящими в него подтаксонами и об их приз­наках.

Нельзя сказать, что ранее в систематике не рассматривалась трактовка классификации как гипотезы. Но, следуя классическим канонам, такая трактовка принималась в несколько уничижитель­ной форме: считалось, что гипотеза есть что-то «неполноценное», не более чем некоторый промежуточный этап на пути к завершенной сис­теме таксонов и потому не имеет самостоятельной ценности (напри­мер, Майр, 1971). В неклассической систематике гипотетический статус классификаций «узаконивается». С этой точки зрения выделение какого-либо таксона должно считаться выдвижением новой таксономической гипотезы о структуре соответствующего фрагмента таксономического разнообразия, а последующие систематические ревизии — ее тестированием.

 Трактовка классификации как научной гипотезы означает, что она должна разрабатываться согласно определенным правилам, принятым для такого рода обобщений в современной науке. Эти правила имеют отношение к условиям выдвижения и тестирования таксономических гипотез. Вторые достаточно активно обсуждались в пору становления «новой» филогенетики, при этом особое внимание уделялось фальсифицируемости филогенетических гипотез (например, Gaffney, 1979; Cartmill, 1981; Песенко, 1991). Рассмотрение этой проблемы в конечном итоге показало, что она не столь однозначна, как это представляется ригористам-попперистам: проверка правдоподобия этих гипотез не ограничивается их фальсифицированием, верифицикация также является валидным инструментом (Panchen, 1992; Kluge, 2001; Rieppel, 2003). Причина в том, что в неклассической науке оба названных метода тестирования выровнены в своих «правах»: это диктуется идеей глобального эволюционизма, указывающей на то, что, вероятно, строго универсальных явлений и описывающих их законов не существует, коль скоро они так или иначе связаны с историей и локализованы в пространстве и времени.

 Гораздо меньше внимания уде­лялось проблеме определения начальных условий формулирования классификаций-гипотез (например, Sober, 1988; Павлинов, 1990, 1995). Между тем, как представляется, именно с ее обсуждения следует начинать разработку данного подхода. Причина понятна: именно корректное определение условий выдвижения гипотезы о некотором фрагменте таксономического разнообразия позволяет решить ключевую задачу неклассической систематики: исходно сделать классификацию содержательно интерпретированной.

Как следует из всего изложенного выше, основанием для выдвижения таксономической гипотезы служит некая содержательная модель таксономического разнообразия, в которой определены ключевые свойства последнего. В некотором предельном смысле таксономическую гипотезу можно считать уточнением этой модели применительно к исследуемой группе организмов в контексте наличной фактологии.

Понимание классификации как гипотезы обязывает к более строгому определению содержания базовой модели: таково одно из следствий взаимообусловленности онтологии и эпистемологии. В частности, не в последнюю очередь необходимо принимать во внимание принцип парсимонии, один из ключевых в эволюционно-таксономических исследованиях, выполняемых на основе гипотетико-дедуктивной схемы аргументации (Sober, 1988). Он проявляется в разного рода ограничениях, накладываемых на объем информации, которые «закладываются» в начальные условия таксономического исследования: чем этот объем меньше, тем «экономнее» итоговая таксономическая гипотеза, тем меньше ее «размерность». Это означает: тем выше ее тестируемость, что считается одним из критериев научности знания (Поппер, 2000).

В первую очередь требованием названного принципа обусловлена целесообразность отмеченной выше редукции многозначно понимаемого таксономического разнообразия к его более частным аспектам, из которых наиболее существенны кладогенетический и семогенетический аспекты. В рамках каждого из них разрабатываются свои гипотезы меньшей «размерности», чем для исследуемого разнообразия в целом. Затем они, если ставится такая задача, могут объединяться в обобщающую филогенетическую классификацию (см. также следующий раздел) или также по отдельности тестироваться.

Ссылкой на этот же принцип обосновывается требование минимизации исходных допущений (презумпций) об отдельных морфоструктурах, используемых в классификации. Это означает, в частности, что чем проще допущения об их эволюционных тенденциях, тем экономнее таксономическая гипотеза, тем выше ее тестируемость. В последнее время данное обстоятельство рассматривается с еще одной позиции — с точки зрения так называемой «проблемы NP-полноты», исходно сформулированной для современных методов нумерической филетики в связи с оценкой приближенности получаемых с их помощью результатов (Felsenstein, 1982). Как можно полагать, эта проблема имеет достаточно общий смысл (Павлинов, 2005а), применительно к систематике состоящий в следующем: чем сложнее заданы начальные условия таксономического исследования, тем (при прочих равных) меньше вероятность формулировки таксономической гипотезы, правдоподобность которой может быть проверена доступными средствами.

Снижение «размерности» итоговой гипотезы может достигаться за счет уменьшения не только априорных суждений об отдельных признаках, но и числа самих признаков. С этой точки зрения более корректным представляется основы­вать классификацию на небольшом числе вводимых в анализ призна­ков: рассматриваемый подход оказывается «весовым» (Павлинов, 1992а). Он более подобен тем классическим школам, которые ориентированы на созда­ние классификаций по небольшому числу наиболее значимых призна­ков, в отличие от тех, где классифицирование ведется по максимальному числу доступных признаков (принцип «тотального свидетельства», см. Rieppel, 2004). Последняя позиция (исповедуемая фенетикой и молекулярной филогенетикой) более соответствует строго индуктивной, нежели гипотетико-дедуктивной, схеме аргументации и с точки зрения неклассической науки, очевидно, является «морально устаревшей».

Серьезного внимания заслуживает корректное определение содержания классификации, трактуемой в качестве основной гипотезы. Каждое из ее утверждений рассматривается как гипотеза более низкого ранга (уровня общности), которая при необходимости должна быть доступна тестированию на предмет истинности или ложности (Neff, 1986; Песенко, 1991; Павлинов, 1995). Если соответствующим утверждениям нельзя приписать указанный статус, они не могут считаться частью основной таксономической гипотезы

Анализ атрибутов классификации с этой точки зрения может дать вполне нетривиальные результаты: по крайней мере некото­рые традиционные для систематики суждения, возможно, окажутся вне заданных рамок. Последнее может быть верно, в частности, в отношении сходственных отношений между организмами. Причина в том, что всякое суждение о сходстве — это не вопрос, а утверждение, не подлежащее тестированию (если только сходство, например, не отождествляется с гомологией, как это иногда бывает: см. Nelson, 1994; Раутиан, 2003). Это значит, что такого рода суждения без рассмотрения причин большего или меньшего сходства, как мне представляется, не относятся к числу научных гипотез (Павлинов, 1995, 2005а).

Следует отметить, что если последнее верно, то такое рассмотрение классификаций позволяет более определенно отделить научные классификационные подходы от ненаучных (или «якобы научных») — разумеется, в рамках критериев, актуальных для неклассической систематики. Так, классификации, разрабатываемые исходя из прагматических соображений, вряд ли можно считать в полном смысле слова научными: они не предполагают разработки естественных классификаций (в каком бы то ни было смысле). Как следует из предыдущего, к этой категории можно отнести и фенетические классификации, основанные на сходстве как таковом, не интерпретированном с точки зрения причин его возникновения (хотя бы исторических, как в филогенетике).

Тестирование таксономической гипотезы предполагает проверку выводов из нее: их верификацию и фальсификацию. Как отмечено выше, связанные с этим вопросы достаточно активно обсуждаются в литературе, поэтому здесь имеет смысл остановиться лишь на тех моментах, которые по тем или иным причинам обычно остаются в тени.

Прежде всего следует отметить, что тестом гипотезы, вопреки расхожему заблуждению, не может служить проверка некоего ранее неизвестного факта, предсказанного проверяемой гипотезой. Причина в том, что «голых фактов» в науке не существует: каждый из них является так или иначе интерпретированным результатом наблюдения или эксперимента, включенным в ту или иную гипотезу. Из этого видно, что проверка результатов таксономического исследования — это всегда сопоставление двух гипотез, одна из которых тестируется, а другая служит ее тестом (Cartmill, 1981; Павлинов, 1990). При этом, очевидно, вторая из них должна считаться более состоятельной в отношении проверяемых следствий, чем первая. В итоге все упирается в вопрос о том, какая из гипотез представляется более надежной: понятно, что этот вопрос не имеет сколько-нибудь однозначного ответа.

Очевидно, что все эти гипотезы — и тестируемые, и тестирующие — должны иметь некое отношение, прямое или косвенное, к реконструируемому фрагменту (аспекту) таксономического разнообразия. Это означает в первую очередь, что все они должны быть так или иначе «увязаны» с той базовой эволюционной моделью, в рамках которой проводится исследование. Благодаря этому контекст выдвижения и контекст тестирования гипотезы оказываются определенным образом взаимосвязаны. Можно обозначить две основные трактовки соотношения между этими контекстами (Павлинов, 1990, 1995).

В простейшем случае, диктуемым все тем же принципом парсимонии, названные контексты фактически совпадают: на расширенное толкование контекста тестирования накладываются запреты (Wiley, 1981; Farris, 1983). В такой ситуации чуть ли не единственным проверяемым следствием является идентификация определяющих выделенные группы сходств как гомогений и гомоплазий. Для проверки служит любая другая кладистическая гипотеза, в которой рассматривается исследуемая группа и анализируются распределения признаков и сходств.

В противоположность этому можно увеличивать средства тестирования полученной гипотезы за счет расширения привлекаемых категорий данных, не входивших в начальные условия реконструкции, — например, из палеогеографии. Для этого принимается более «широкая» модель, которая включает как исходную для данной классификации модель, так и не рассматриваемые в последней утверждения об исследуемом фрагменте (аспекте) разнообразия. Это означает, что и утверждения исходной модели, и проверяемые выводы из тестируемой таксономической гипотезы, и утверждения тестирующих гипотез интерпретированы в этой более широкой модели. Как представляется, проверка таксономических гипотез в контексте более «широкой» модели делает их в целом более тестируемыми и потому более соответствующими критериям научности.

Хотелось бы обратить внимание на следующей момент. Поскольку таксономическое разнообразие (особенно понимаемое как филогенетический паттерн, см. выше) как таковое ненаблюдаемо, а изучается в том числе посредством разработки базовых моделей, то проверка правдоподобности итоговой гипотезы может служить одновременно и средством верификации этих моделей. Если гипотеза проходит тест, можно считать, что модель адекватна реальной структуре разнообразия. Если гипотеза фальсифицируется (отвергается), одной из причин может быть неадекватность исходной модели (в пределе — базовой картины мира).

 

Соотношение между классификациями

в неклассической систематике

 

Если оставить в стороне претензии некоторых подходов на «истину в последней инстанции» и рассматривать множественность классификационных подходов как норму, важной становится проблема соотношения между классификациями, отражающими разные аспекты разнообразия некоторой совокупности организмов. Эту проблему можно в общем случае обозначить как взаимную интерпретируемость классификаций, означающую, что структура, установленная в одной из них, может быть так или иначе переведена в структуру другой классификации (Павлинов, 2003б).

При ее обсуждении необходимо принимать во внимание следующие отношения между классификациями: перекрывание, взаимную дополнительность и конкурентность. Различать их нужно для того, чтобы уметь оценивать возможности и условия корректной интерпретации классификаций, разрабатываемых каким-то одним подходом, в терминах другого.

 Перекрывание классификаций задается экстенсионально: оно означает, что в них рассматриваются в той или иной степени совпадающие фрагменты таксономического разнообразия (одни и те же организмы). Очевидно, чем больше совпадение, тем больше и перекрывание.

Взаимная дополнительность классификаций задается интенсионально: они описывают такие частные аспекты разнообразия, которые сами связаны отношением дополнительности. Их взаимодополнительность обусловлена тем, что соответствующие аспекты порождены разными категориями причин, действующих на одни и те же организмы. Можно полагать, что о взаимной дополнительности классификаций можно говорить лишь при их существенном перекрывании (в указанном только что смысле). Примером служат филогенетические (в широком смысле) и биоморфологические схемы, разработанные для одной и той же группы организмов: в данном случае имеются в виду, грубо говоря, исторические (начальные) и экологические (действующие) причины порождения соответствующих аспектов биоразнообразия.

Если рассматривать филогенетическую систематику, то в ней, как уже было указано выше, взаимодополнительными являются аспекты филогенетического паттерна, которые порождены двумя базовыми аспектами филогенеза — кладогенезом и семогенезом. Их несводимость друг к другу означает невозможность, вопреки распространенной практике, прямой интерпретации семогенетической гипотезы как кладогенетической и наоборот. Это отражено в принятом ныне разделении «дерева видов» и «дерева структур» как самостоятельных объектов филогенетических исследований (Doyle, 1992; Geeta11, 2003; Павлинов, 2005а). В такой ситуации возможны следующие решения.

 Взаимодополнительность классификаций кладо- и семогенетического толка можно использовать как аргумент в пользу целесообразности «параллельной» разработки нескольких категорий классификаций, хорошо известных систематикам. В одной из них разрабатываются системы родства, в другой — системы сходства. К первой категории относятся филогенетические классификации, ко второй — мерономические (включая типологические), а также системы жизненных форм или биоморф. В практическом приложении данная идея означает, что для одной и той же группы организмов возможно равноправное существование (вплоть до их совместного опубликования в одних и тех же справочниках) нескольких классификаций, отражающих разные аспекты взаимоотношений этих организмов между собой и со средой. Такая позиция выглядит тривиальной, если иметь в виду системы не только таксонов, но также биоморф и таксоценов. В систематике такого рода таксономический плюрализм обычно не приветствуется; его издавна исповедуют номиналисты, не придавая, впрочем, этому особого смысла. Неклассическая систематика, как подчеркивалось выше, его узаконивает, обосновывая данную позицию метафизическим плюрализмом.

О конкурентности классификаций имеет смысл говорить в том случае, если они подразумевают не только один и тот же фрагмент, но и (хотя бы и неявно) один и тот же аспект таксономического разнообразия. Последнее означает, что они в принципе могут быть каким-то образом обобщены, т.е. переведены в единую обобщающую их систему таксонов. Конкуренция же возникает в силу того, что каждая частная система претендует на статус приоритетной и потому в определенном смысле «общей».

Конкурентность классификаций зависит от степени их изоморфизма, складывающегося из доли совпадающих утверждений об экстенсиональных характеристиках, с помощью которых описывается структура данного таксона (иерархия и состав подтаксонов). Очевидно, чем больше совпадений, тем меньше классификации конкурируют между собой. Как показывает практика, конкурентность тем выше, чем к более высоким уровням иерархии относятся расхождения между частными классификациями. Одно дело — расходиться в трактовке видов или родов, другое — по-разному определять состав отрядов или классов.

Конкурирующие классификации, коль скоро они разрабатываются на основании разных признаков, отчасти можно считать и взаимодополнительными. Во всяком случае, в подходах, тяготеющих к типологической доктрине, именно так трактуются частные «искусственные» системы как приближения к единственной Естественной. Считается, что каждая из частных систем отражает некий особый аспект последней (Чайковский, 1990).

Противопоставление или обобщение частных классификаций во многом определяется тем, можно ли найти для них некий «общий знаменатель». В качестве примера рассмотрим иногда противопоставляемые «геносистематику» и «феносистематику» (Антонов, 2002). С одной стороны, каждый из этих классификационных подходов может считаться заданным определенным мерономическим аспектом рассмотрения разнообразия — грубо говоря, генотипическим и фенотипическим. Это значит, что они имеют дело с особыми «пространствами меронов» и между собой, по-видимому, не перекликаются: их взаимная интерпретация не может считаться тривиальной на интенсиональном уровне, т.е. при рассмотрении морфоструктур как таковых.

С другой стороны, если решается одна задача — например, построение филогенетической классификации, то частные таксономические гипотезы, разрабатываемые на основании, скажем, первичной структуры ДНК и макроморфологии, вполне соотносимы друг с другом: они описывают общий фрагмент филогенетического паттерна с точки зрения разных его подаспектов. В таком случае имеет смысл рассматривать вопрос о том, насколько совпадают выявленные по разным признакам филогенетические классификации: очевидно, степень их совпадения указывает на степень обоснованности соответствующей таксономической гипотезы о структуре названного паттерна.

Формальным основанием для сведения семо- и кладогенетических реконструкций в единую филогенетическую классификацию служит уже упоминавшаяся аксиома взаимоподобия, отражающая определенное единство филогенеза. Она постулирует, что разные семогенезы взаимоподобны друг другу вследствие их взаимоподобия с единым кладогенезом (Павлинов, 2005а). Поскольку при некоторых допущениях семогенетические реконструкции можно считать частными аспектами рассмотрения кладогенеза (см. выше), разработка кладистической системы представима как наиболее экономное обобщение разных семогенетических гипотез. Последним соответствуют разные «семогенетические» классификации, так или иначе отражающие эволюцию разных морфоструктур (будь то ДНК, нервная или костно-мышечная системы и т.п.). При их обобщении речь фактически идет о такой взаимной интерпретации семогенетических схем, в которой совпадающие семогенетические события с той или иной вероятностью отражают общую последовательность кладистических событий, а тем самым и иерархию монофилетических групп.

Попытками объединения двух основных аспектов филогенеза — кладо- и семогенезов — можно считать построения эволюционных классификаций (в смысле Симпсона). В данном случае их взаимоотношения чаще всего обусловлены разными трактовками кладогенеза. В филистике (термин Расницына, 2002) он рассматривается в совокупности с семогенезом (по Дж. Гексли), в кладистике — в «чистом виде» (по В. Хеннигу). Очевидно, второй подход можно считать такой частной версией первого, в котором дано более «узкое» определение кладогенеза. Это делает взаимную интерпретацию таких классификаций достаточно тривиальной: речь идет о добавлении или исключении семогенетического аспекта при характеристике кладогенеза. Основанием для их обобщения, отчасти снимающей проблему взаимодополнительности, служит широкая трактовка концепции родства, под которым понимают единство не только происхождения, но и эволюционных тенденций (Simpson, 1961; Расницын, 2002).

В связи с этим важно отметить, что подобным же образом можно рассматривать разработку классификаций, объединяющих филогенетические и типологические решения, исходя из предположения некоего единства таксономического разнообразия (хотя это никто не доказал). Вопрос остается в главном: будут ли «сходиться» такого рода частные классификации, если их начинать строить исходя из таксономических или из мерономических (в понимании Мейена, 1977) оснований. Очевидно, ответ на этот вопрос будет ответом и на вопрос о существовании некой Естественной системы в ее обобщенной филогенетико-типологической (или кладо-семогенетической) трактовке.

В настоящее время разрабатывается количественный подход, напрямую связанный с обобщением конкурирующих классификаций. Я имею в виду методы построения так называемых «супер-деревьев», позволяющих объединить разные семогенетические гипотезы в нечто более целостное (Bininda-Emonds et al., 2002; Павлинов, 2005а). Чем более совпадают исходные дихотомические деревья, тем больше разрешение (соотношение дихо- и политомий) обобщающего их «супер-дерева». Степень разрешения (при прочих равных) может соответственно служить количественной мерой конкурентности частных таксономических гипотез.

Впрочем, в подходах, тяготеющих к «классицизму», нередка прямо противоположная позиция: взаимодополнительность и конкурентность разных аспектов рассмотрения трактуется как их «взаимоисключаемость». Если внимание акцентируется на каком-то одном из аспектов, другой игнорируется как незначимый; соответственно «вещью второго сорта» объявляется изучающий его подход. Так, в семогенетических реконструкциях допустимо игнорировать принцип монофилии, один из важнейших при анализе кладогенеза. Данное обстоятельство минимизирует возможность суждений о последнем при реконструкции семогенезов — и это странным образом дает основание сторонникам морфобиологической систематики считать «незначимыми» как кладогенетический аспект таксономического разнообразия, так и изучающие его дисциплины (Юдин, 1976). Такая позиция служит одной из основных причин противостояния разных школ систематики.

Таксономический плюрализм при условии онтологической нагруженности классификаций означает, что взаимная интерпретируемость последних предполагает их «прозрачность» в отношении исходных допущений. Желательно, чтобы эти допущения были так или иначе заявлены в таксономических исследованиях. Пожалуй, это требование соблюдается только в фенетике и «новой» филогенетике: применяемые в них количественные методы достаточно прозрачны в отношении принимаемых допущений и логики. При описаниях же и ревизиях таксонов (особенно низших рангов), выполняемых в классическом ключе, такого чаще всего не происходит: теоретические изыски не входят в круг задач систематиков-«эмпириков», им достаточно осознания принадлежности к той или иной школе или традиции. Поэтому тяжесть решения вопросов, связанных с анализом содержательных контекстов такого рода частных классификаций, перекладывается на составителей обобщающих сводок.

В этой связи важно, чтобы составители таких сводок, рассматривающие достоинства и недостатки тех или иных классификаций, имели в виду, что их авторы, возможно, работали в рамках разных концепций и каждая из их систем может быть верна в контексте соответствующей концепции. Иными словами, критическое сопоставление разных частных классификаций «напрямую», не принимая во внимание их теоретическую нагруженность (а также историческую обусловленность), вряд ли корректно.

Действительно, как мне представляется, бессмысленно говорить о том, какие из классификаций «лучше» или «хуже», если с самого начала не определено, что сущностно они являются «одним и тем же» — т.е. классификациями одного содержательного толка. Это особенно явно в случае трактовки классификаций как гипотез: очевидно, их большее или меньшее правдоподобие (при прочих равных) может быть оценено лишь в контексте одной и той же содержательной базовой модели.

Наглядным примером желательности соблюдения этого требования может служить систематика видового уровня. Ее история проходила этапы видодробительства и видообъединительства, причем на разной мировоззренческой основе и с применением разных критериев видового статуса, к тому же по-разному «работающих» в разных группах организмов (см. также выше раздел о множественности классификаций). Поэтому вряд ли можно считать достаточно осмысленной задачей выяснение того, сколько видов «реально» существует в той или иной группе, без учета метафизического плюрализма, присущего исследованиям этого уровня таксономической иерархии.

В круг идей, рассматриваемых при взаимной интерпретации некоторого множества так или иначе перекрывающихся классификаций, по-видимому, полезно включить старую типологическую концепцию «ядра» и «периферии» таксонов (Бэр, 1959). Предложенная в начале XIX столетия, она была недавно возрождена (Чайковский, 1990) в связи с проблемой нечеткости границ между таксономическими подразделениями. В неклассической систематике ядром таксона можно считать те элементы его структуры, в отношении которых существуют наименьшие разногласия между частными таксономическими гипотезами. Из этого видно, что по мере тестирования ранее выдвинутых и формулировки новых гипотез ядро таксона может меняться: в отличие от типологических приближений, оно не фиксировано.

 

концепции вида и Соотношение неопределенностей

 

Выше был затронут вопрос о неопределенности таксономических суждений, связанной с использованием многозначной логики. Принцип соотношения неопределенностей, сформулированный В. Гейзенбергом как важный элемент неклассической физики, имеет иную природу: он описывает ситуацию, когда для некоторого объекта невозможно однозначно фиксировать значения его параметров, если последние связаны отношением дополнительности. Например, в физике микромира для данной частицы можно определить либо координаты, либо импульс, но не обе характеристики одновременно.

Взаимная дополнительность некоторых важнейших аспектов рассмотрения таксономических объектов, о которой речь шла выше, делает целесообразным введение названного принципа и в систематике. Его актуальность ранее была показана для соотношения между таксонами и признаками (Любарский, 1996; Павлинов, 2004б), между филогенетическим паттерном и эволюционным процессом (Павлинов, 1990). Здесь я рассмотрю вкратце применимость этого принципа в случае видов.

Отмеченная выше множественность представлений о виде позволяюет предполагать, что единой концепции, пригодной для всех случаев, не существует (Hull, 1997). Не так давно для описания этой ситуации был предложен «принцип неопределенности в размежевании (delimitation) видов», названный в честь Д. Халла (Adams, 2001). При этом Адамс ссылается на соотношение неопределенностей Гейзенберга; однако эта ссылка мне кажется ошибочной. Действительно, автор пишет об обратном соотношении между операциональностью и теоретической строгостью концепций вида. Как мне представляется, в данном случае применен не гейзенбергов принцип, а совсем иной, известный в логике как «обратное соотношение между строгостью и содержательностью понятия» (Горский, 1983). Соответственно «принцип Халла» можно переформулировать несколько по-иному: чем более строго определена концепция вида, тем уже область ее применения.

На самом деле гейзенбергов принцип соотношения неопределенностей в его исходном понимании применительно к биологическому виду дает иное видение ситуации. На мой взгляд, речь должна идти не просто о размежевании конкретных видов, которое в конечном итоге сводимо к их диагностированию. Гораздо более важным представляется вопрос о взаимодополнительных характеристиках вида как биологического явления, соответствующих разным аспектам его рассмотрения.

Ключевыми здесь можно считать следующие фундаментальные допущения. Вид в общем случае есть некая биологическая отдельность, некий элемент структуры биоты, порождаемый развитием и функционированием последней как неравновесной системы (Павлинов, 1992б). Он может быть охарактеризован и как историческая, и как экологическая единица: эти две (вероятно, их больше) характеристики соответствуют двум взаимодополнительным аспектам рассмотрения вида. Последнее означает, что эти аспекты связаны соотношением неопределенности: фиксация какого-то одного из них означает невозможность строго охарактеризовать вид с точки зрения другого аспекта. Так, рассматривая положение данного вида среди филетических линий, мы лишаем себя возможности достаточно строго определить его положение в структуре экологических взаимодействий, и наоборот.

Из последнего ясно, что разные аспекты рассмотрения вида, выраженные той или иной его концепцией, должны не конкурировать между собой, а выступать как взаимодополнительные и связанные соотношением неопределенности. Их обобщениями могут служить те или иные теоретические метаконцепции, в которых вид характеризуется как некая многоаспектная сущность. К их числу можно отнести, пожалуй, лишь концепцию эволюционного вида, в которой последний выступает как единство исторической судьбы и места в экосистемах (Simpson, 1961). К сожалению, названная концепция не операциональна (Wheeler, Meier, 2000), однако это следует не из «принципа Халла», а именно из того, что она обобщает взаимодополнительные аспекты, оказываясь большей «размерности», чем каждая из частных концепций.

 

интуиция и формализации в Неклассической систематике

 

Объект-субъектная дихотомия, свойственная классической науке, в неклассической традиции трактуется не столь строго. Взаимоотношения между ними оказываются значительно богаче, что, несомненно, отражается на результатах классификационной деятельности.

Прежде всего следует отметить, что субъектная составляющая познавательной ситуации сама по себе достаточно разнородна. С одной стороны, она включает самого исследователя с его интуицией, стилем мышления, вкусами и предпочтениями — со всем тем, что создает талант ученого. С другой стороны, в эту составляющую входят более или менее формализованные инструменты, «внешние» по отношению к исследователю, с помощью которых он познает интересующий его фрагмент (или аспект) реальности. Важную часть научного инструментария составляют методы, позволяющие так или иначе описать исследуемое многообразие; к их числу относятся способы оценки сходства, алгоритмы классифицирования.

Таким образом, познавательная ситуация оказывается не двух-, а как минимум трехчленной. Ее составляет триада, включающая: а) эмпирическую реальность — тот фрагмент (аспект) объективной реальности, который отображен в соответствующей модели, плюс фактические данные; б) интуицию исследователя и все сопутствующие ей атрибуты, порождающие личностное (неформализуемое) знание об этой реальности; в) формальные процедуры, посредством которых базовая модель воплощается в частную гипотезу, оптимальным образом обобщающую наличную фактологию.

В настоящей статье вряд ли уместно вдаваться в детали взаимоотношения трех обозначенных фрагментов познавательной ситуации, в которой разрабатывается таксономическое знание. Отмечу лишь основные моменты.

Интуиция в той или иной форме всегда присутствует в большинстве подходов систематики (исключая номинализм). Ее наилучшим образом выразил известный афоризм Линнея: не признаки дают род, но род дает признаки. Какое-то время позитивизм попытался изгнать интуицию (которая, впрочем, была еще встроена в рационалистическую эпистемологию Декарта) из систематики, так же как и из всего естествознания. Право интуиции «производить» научное знание было возвращено ей постпозитивизмом: было признано, что никакие обобщения непосредственно не вытекают из наблюдений над эмпирической реальностью, ответственным за них является интуиция, «напрямую» общающаяся с метафизикой, — догадка, прозрение (Поппер, 1983).

Эта трактовка целиком воспринята неклассической наукой (Ильин, 2003); надо полагать, что и для неклассической систематики она актуальна. Именно на интуитивном уровне, на уровне личных предпочтений решается, какая модель кладется в основу данного таксономического исследования. Этим обусловлена отмеченная выше неустранимая включенность «внутреннего мира» субъекта-исследователя в разрабатываемые им базовые модели, с помощью которых он познает объективную реальность. С такой точки зрения личная приверженность высоко формализованным методам фенетики (Sneath, Sokal, 1973) или нумерической филетики (Felsenstein, 2003) ничем не отличается от предпочтений морфо-биологического подхода, подчеркивающего интуитивную составляющую знания (Юдин, 1976; Gutmann, 1976): в любом случае выбор исходной позиции иррационален. И лишь приверженностью идеям классицизма можно объяснить утверждение, что из-за значительной доли интуиции в таксономических исследованиях систематика никогда не превратится в «респектабельную науку» (Тимонин, 1998). Она уже ее часть — ровно в той мере, в какой наукой считается неклассическая традиция (или фаза), признающая интуицию как способ порождения нового знания, и в какой мере тот или иной классификационный подход является неклассическим в принятом здесь понимании.

И все же неклассическая наука по-прежнему остается во многом рациональной, включая формализованные процедуры обоснования истинности научного знания. Поэтому интуитивное знание, чтобы стать интерсубъективным (современный эквивалент классической объективности), должно быть включено в ту или иную схему аргументации, в которой присутствуют также и названные процедуры. Например, в гипотетико-дедуктивной схеме гипотеза-догадка, чтобы быть признанной «официальной» наукой, обязана быть доступной для достаточно строгих процедур тестирования.

Проблема всякого формального метода, применяемого к естественнонаучному объекту, состоит именно в том, что он формален. Классическая физикалистская парадигма считает последнее неоспоримым достоинством: именно данное свойство будто-то бы обеспечивает объективность знания. В частности, по этой причине среди «формальных» классификаторов большой популярностью пользуется разработанная схоластами дихотомическая родовидовая схема, дающая наиболее «экономное» описание разнообразия (Воронин, 1985).

В неклассической систематике отношение к методу иное. Действительно, в общем смысле состоятельность метода есть возможность с его помощью решить конкретную исследовательскую задачу. Но как подчеркнуто выше, эта задача может быть корректно поставлена и решена лишь в контексте некоторой базовой содержательной модели, в которой в общем случае определено таксономическое разнообразие и указаны его существенные свойства. Следовательно, состоятельность метода во многом зависит от того, насколько он соответствует условиям решения задачи, разрабатываемым в контексте названной модели. Этим обеспечивается корректность метода с точки зрения исходных допущений, что ставит его разработку (или выбор) в зависимость от содержательного контекста классифицирования. С этой точки зрения утверждение о преимуществе методов с хорошей математической теорией (Sneath, Sokal, 1973; Abbott et al., 1983; Nei, Kumar, 2000) перед любыми другими, в том числе содержательно более состоятельными, противоречит духу неклассической науки, будучи позитивистским по своей сути.

Иными словами, в неклассической систематике таксономический метод не может быть «нейтральным» относительно базовой модели, эволюционной или какой-либо другой. В связи с этим более чем актуальной становится проблема неслучайного выбора (или построения) некоторого алгоритма классифицирования относительно базовой модели. Одним из возможных способов обеспечения такого выбора является рассмотренный выше принцип соответствия, «встраивающий» метод в общую схему перехода от названной модели к итоговой гипотезе. При игнорировании этого условия остается без ответа принципиальный вопрос: что в классификации — от метода и что — от природы самого объекта (Павлинов, 1995).

Чтобы проиллюстрировать эту мысль, обратимся к извечной проблеме оправданности (обоснованности) иерархических классификаций в биологической систематике. На него можно дать как минимум два ответа — формальный и содержательный. Первый апеллирует к вышеупомянутой родовидовой схеме: в данном случае ответ состоит в том, что иерархия порождается методом как частью аспекта рассмотрения, при этом вопрос о его соответствии объективной реальности (аспекту самого разнообразия) не ставится. Действительно, если мы используем метод кластеризации, мы не получим ничего, кроме иерархической классификации, даже если классифицируемое разнообразие не организовано иерархически (Sneath, Sokal, 1973). В противоположном случае обоснованием служит ссылка на такую модель филогенеза, в которой дивергентная эволюция порождает иерархию монофилетических групп (Eldredge, Cracraft, 1980). Именно на этой основе разработан принцип синапоморфии, позволяющий в структуре сходственных отношений выявить компоненту, наиболее полно соответствующую этой иерархии (Павлинов, 1990, 2005а).

По крайней мере один практический вывод можно сделать из только что изложенного. Он состоит в следующем: рассматривая ту или иную частную классификацию, следует принимать во внимание содержательную состоятельность метода, Отсутствие таковой может означать возможную несостоятельность и самой классификации, полученной с его помощью.

Едва ли стоит говорить о том, что затронутые в настоящем разделе вопросы имеют отношение к самым глубинным сторонам той биологической систематики, которая может быть позиционирована как часть неклассической науки. Взаимодействие интуиции субъекта познания (классификатора), включенного в объект познания благодаря тому, что он сам вычленяет исследуемую им таксономическую реальность, с внешней по отношению к нему формальной процедурой, в результате чего на свет рождается итоговая классификация, — действительно проблема из проблем в неклассической систематике. Но, гоняясь за порожденным классической наукой призраком «абсолютной объективности», не лучше ли не делать вид, что этой проблемы не существует? Ведь осознание проблемы — необходимый первый шаг к ее решению. 

 

Заключение

 

Как видно из всего изложенного выше, классическая и неклассическая систематики, распознаваемые в контексте разделения классической и неклассической эпистемологий, не являются некими последовательными этапами развития данной биологической дисциплины. Скорее, это некие общие стили или схемы аргументации, включающие ряд ключевых принципов, которые в разном сочетании могут присутствовать в той или иной таксономической доктрине.

Так, классическая филогенетика является во многом «неклассической», поскольку подразумевает исходную содержательную интерпретацию всей классификационной процедуры. Ортодоксальная кладистика является классической, отстаивая приоритет кладистических классификаций перед всеми прочими, и одновременно неклассической в той мере, в какой базируется на неклассической однозначной логике. Классическими могут считаться подходы нумерической фенетики, отстаивающие нейтральность метода относительно любых биологически содержательных моделей. Новейшая геносистематика «классична», поскольку возрождает схоластический принцип единого основания деления и отстаивает необходимость основывать классификации на молекулярно-генетических данных.

В целом, классическим в биологический систематике можно считать, прежде всего, такой подход, который нацелен на разработку единственной «правильной» (естественной, общей справочной, кладистической и т.п.) таксономической системы, средством чего выступает единственный «правильный» метод. В остальном классическая систематика достаточно разнородна: одни школы трактуют искомую систему как закон, другие — как нарратив; некоторые классические разделы этой дисциплины настаивают на нейтральности классификаций и методов их построения относительно всякого рода исходных допущений содержательного толка.

На этом основании неклассический подход в биологический систематике можно определить как такой, в котором как принципы классифицирования, так и сами классификации, трактуемые в качестве гипотез, исходно содержательно интерпретированы, множественны (и с определенными оговорками равноправны) и взаимодополнительны.

Множественность классификационных подходов, изучающих один и тот же природный феномен — биологическое разнообразие, обосновывается эволюционной эпистемологией. Будучи органичной частью неклассической науки, она утверждает, что разнообразие идей и подходов столь же присуще всякой динамично развивающейся научной дисциплине, как разнообразие видов — эволюирующей биоте (Хахлеег, Хукер, 1996; Меркулов, 1996; Поппер, 2000). Из этого следует также, что взаимодействие, а не взаимоисключение идей — столь же необходимое следствие и условие развития науки.

К сожалению, этот общий принцип не с легким сердцем воспринимается значительной частью таксономического сообщества. Тому много причин. Среди них — и чисто психологические: исследователь более склонен преувеличивать значение своих воззрений, нежели считать их «одними из многих возможных» (изложенное выше о неклассической систематике — не тому ли свидетельство?). Нельзя сбрасывать со счетов организацию современной науки, особенно систему ее грантовой поддержки: чтобы получить доступ к финансированию, необходимо убедить соответствующие инстанции, что твой подход — лучший, а не просто «один из возможных». В некоторых сообществах скептическое отношение к плюрализму усугубляется традицией упования на «единственно верное учение», которую культивирует командно-административная форма управления наукой.

Поэтому стоит ли удивляться, что поиск в Интернете по ключевым словам (на разных европейских языках) «неклассическая систематика» и «таксономический плюрализм» почти не дает откликов. Все забито сверхпопулярными и агрессивными кладистикой и молекулярной филогенетикой — очередными претендентами на «единственно правильное учение». А ведь каких-то 30–40 лет назад таковой себя объявляла фенетическая (более узко, нумерическая) таксономия — и где она сейчас?

«Разложение» таксономического разнообразия на разные аспекты имеет два последствия, равной степени неприятные для развития систематики как науки. Классические (монистические) подходы сводят это разнообразие к какому-то одному из аспектов (например, к экоморфологии или к геносистематике), разработка которого и объявляется основной задачей систематики. Неклассическая систематика, признавая плюрализм, обрекает себя на дробление подходов, каждый для особого аспекта таксономического разнообразия. В первом случае предмет систематики обедняется, во втором он «размывается».

В связи с этим рискну высказать предположение, что важной задачей неклассической систематики в недалеком будущем будет не только более строгое определение и углубленная разработка способов описания разных аспектов таксономического разнообразия, но и налаживание «диалога» между ними. Причина понятна: если систематика как научная дисциплина исследует таксономическое разнообразие как многоаспектное, но все-таки единое природное явление, то его познание возможно не за счет редукции всей систематики к какому-то одному аспекту рассмотрения, а на основе совмещения разных аспектов для составления обобщенного представления о нем.

С этой точки зрения особо значимыми представляются попытки совместного рассмотрения таксономических гипотез, разрабатываемых на основе филогенетических, типологических и биоморфологических приближений. Первые имеют дело преимущественно с историческими причинами становления разнообразия организмов, две другие — с конструктивно- и эколого-морфологическими причинами (Любарский, 1992; Павлинов, 2001). Очевидно, их обобщение в той или иной форме даст более полную картину причинно-следственных отношений, формирующих таксономическое разнообразие: это является одним из основных требований любой науки, будь то классическая или неклассическая (оставляя в стороне номинализм во всех его ипостасях).

Одно из перспективных направлений, в котором в ближайшем будущем может развиваться биологическая систематика, задает активно формирующаяся — точнее, если принять во внимание основополагающие работы И.И. Шмальгаузена (например, Шмальгаузен, 1942), возрождаемая на новой основе — эволюционная биология развития, пытающаяся на данном витке познания еще раз свести воедино индивидуальное и историческое развитие (Шишкин, 1988) и в англоязычной литературе обозначенная как концепция «EvoDevo» (Hall, 1998; Raff, 2000). Пока что новые идеи в этой области вносят в систематику заметную сумятицу из-за умножения трактовок одной из ее фундаментальных концепций — гомологии (Hall, 1994; Bock, Cardew, 1999; Butler et al., 2000; Laubichler, 2000; Brigandt, 2003), ссылаясь при этом на научный плюрализм (Heather, 2004). Очевидно, в отношении этой концепции систематика сегодня вступила в «область нестабильности»: выходом из нее будет либо новое понимание многоаспектной гомологии как особого биологического феномена (например, иерархическое, см. Striedter, Northcutt, 1991), либо понимание того, что «гомология» — эпистемологически фиксированное сборное понятие, за которым нет ничего общего на уровне онтологии (Раутиан, 2004).

И это тоже одна из особенностей развития систематики как научной дисциплины по «неклассическому» сценарию. В той мере, в какой оно подчинено законам синергетики,  периоды нестабильности несут в себе значительный творческий потенциал, порождая новые таксономические концепции или иные трактовки прежних.

 

Автор признателен Г.Ю. Любарскому за интересное и плодотворное обсуждение изложенных в статье идей.


Список ЛИТЕРАТУРы

 

Антипенко Л.Г., 1986. Проблема неполноты теории и ее гносеологическое значение. М.: Наука. 224 с.

Антонов А.С., 2002. Геномика и геносистематика // Генетика. Т. 38. № 6. С. 751–757.

Баранцев Р.Г., 2003. Синергетика в современном естествознании. М.: УРСС. 144 с.

Беклемишев В.Н., 1994. Методология систематики. М.: KMK Sci. Press. 250 с.

Бэр К., 1959. Об искусственных и естественных классификациях животных и растений // Анналы биол. Т. 1. С. 367-405.

Вартофский М., 1988. Модели: репрезентация и научное понимание. М.: Мир. 783 с.

Васильев Н.А., 1989. Воображаемая логика. М.: Наука. 264 с.

Воронин Ю.А., 1985. Теория классифицирования и ее приложения. Новосибирск: Наука. 124 с.

Гадамер Г.-Г., 1991. Актуальность прекрасного. М.: Искусство. 367 с.

Гайденко П.П., 2003. Научная рациональность и философский разум. М.: Прогресс—Традиция. 528 с.

Геккель Э., 1908. Естественная история миротворения. Ч.1. Общее учение о развитии. СПб.: Мысль. 274 с.

Горский Д.П., 1983. Логика. М.: Учпедгиз. 292 с.

Заде Л., 1976. Понятие лингвистической переменной и его применение к принятию приближенных решений. М.: Мир. 165 с.

Заренков Н.А., 1988. Теоретическая биология. М.: Изд-во МГУ. 212 с.

Заренков Н.А., 1989. Понятие жизни и особенности биологической классификации // Классификации в современной науке / Под ред. А.Н. Кочергина, С.С. Митрофанова. Новосибирск: Наука. С. 101–119.

Захаров Б.П., 2005. Трансформационная типологическая систематика. М.: Т-во науч. изд. КМК. 164 с.

Зуев В.В., 2002. Проблема реальности в биологической таксономии. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та. 192 с.

Ивлев Ю. В., 1992. Логика. М.: Изд-во МГУ. 270 с.

Ильин В.В., 2003. Философия науки. М.: Изд-во МГУ. 360 с.

Красилов В.А., 1986. Нерешенные проблемы теории эволюции. Владивосток: ДВНЦ АН СССР. 136 с.

Лакатос И., 2003. Методология исследовательских программ. М.: АСТ. 380 с.

Любарский Г.Ю., 1992. Биостилистика и проблема классификации жизненных форм // Журн. общей биол. Т. 53. № 5. С. 649-661.

Любарский Г.Ю., 1996. Архетип, стиль и ранг в биологической систематике. М.: КМК. 436 с.

Любищев А.А., 1982. Проблемы формы, системы и эволюции организмов. М.: Наука. 277 с.

Майр Э., 1971. Принципы зоологической систематики. М.: Мир. 454 с.

Мейен С.В., 1977. Мерономия и таксономия // Вопросы методологии в геологических науках. Киев: Наук. думка. С.25–33.

Мейен С.В., 1984. Принципы исторических реконструкций в биологии // Сис­темность и эволюция. М.: Наука. С. 7-32.

Мейен С.В., Соколов Б.С., Шрейдер Ю.А., 1977. Классическая и неклассическая биология. Феномен Любищева // Вестн. АН СССР. № 10. С. 112-124.

Мейен С.В., Шрейдер Ю.А., 1976. Методологические аспекты теории классифицирования // Вопр. философии. № 12. С. 67-79.

Меркулов И.П. (ред.), 1996  Эволюционная эпистемология: проблемы, перспективы. М.: РОССПЭН. 197 с.

Мирабдуллаев И.М., 1977. Биологическая систематика: филогенетический и экоморфологический подходы // Вестн. зоол. Т. 31. № 4. С. 11-15.

Павлинов И.Я., 1990. Кладистический анализ. М.: Изд-во МГУ. 159 с.

Павлинов И.Я., 1992а. О формализованных моделях в филогенетике // Сб. трудов Зоол. муз. МГУ. Т. 29. С. 223-246.

Павлинов И.Я., 1992б. Есть ли биологический вид, или в чем "вред" систематики // Журн. общ. биологии. Т. 53. № 5. С. 757-767.

Павлинов И.Я., 1995. Классификация как гипотеза: вхождение в проблему // Журн. общ. биологии. Т. 56. № 4. С. 411-424.

Павлинов И.Я., 1996. Слово о современной систематике // Сб. трудов Зоол. муз. МГУ. Т. 34. С. 7-54.

Павлинов И.Я., 2001. Концепции систематики и концепции биоразнообразия: проблема взаимодействия // Журн. общ. биологии. Т. 62. № 4. С. 362-366.

Павлинов И.Я., 2003а. В защиту «зависимой систематики» // Териологические исследования. Вып. III / Под ред. Ф.Н. Голенищева, Г.И. Барановой. СПб.: ЗИН РАН. С. 41-59.

Павлинов И.Я., 2003б. Разнообразие классификационных подходов — это нормально // Журн. общ. биологии. Т. 64. № 4. С. 275-291.

Павлинов И.Я., 2004а. Основания новой филогенетики // Журн. общ. биологии. Т. 65. № 4. С. 334–366.

Павлинов И.Я., 2004б. Замечания о соотношении таксона и признака в систематике (по поводу статьи А.А. Стекольникова) // Журн. общ. биологии. Т. 65. № 2. С. 187-192.

Павлинов И.Я., 2005а. Введение в современную филогенетику (кладогенетический аспект). М.: Изд-во КМК. 391 с.

Павлинов И.Я., 2005б. О значении презумпций в филогенетике (по поводу статьи Ю.А. Песенко...) // Журн. общ. биологии. Т. 66. № 5. С. 436-441.

Песенко Ю.А., 1991. Методологический анализ систематики. II. Филогенети­ческие реконструкции как научные гипотезы // Тр. Зоол. ин-та АН СССР. Т. 234. С. 61-155

Поппер К.П., 1983. Логика и рост научного знания. М.: Прогресс. 606 с.

Поппер К.П., 2000. Эволюционная эпистемология // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук: Карл Поппер и его критики / Под ред. Д.Г. Лахути и др. М.: УРСС. С. 57-74.

Расницын А.П., 2002. Процесс эволюции и методология систематики // Тр. Русск. энтомол. общ-ва. Т. 73. С. 1–108.

Раутиан А.С., 2003. Апология сравнительного метода // Любищев и проблемы формы, эволюции и систематики организмов. Тр. ХХХ Любищевских чтений / Под ред. Б.И. Кудрина. М.: МОИП. С.85–91.

Розова С.С., 1986. Классификационная проблема в современной науке. М.: Наука. 222 с.

Смирнов Е.С., 1969. Таксономический анализ. М.: Изд-во МГУ. 187 с.

Степин В.С., 2003. Теоретическое знание. М.: Прогресс—Традиция. 744 с.

Тимонин А.К., 1998. Возможна ли номотетическая систематика // Журн. общ. биологии. Т. 59. № 4. С. 341-361.

Урманцев Ю.А., 1978. Что может дать биологу представление объекта как системы в системе объектов того же рода // Журн. общ. биологии. Т. 39. № 5. С. 699–718.

Хахлеег К., Хукер К., 1996. Эволюционная эпистемология и философия науки // Современная философия науки / Сост. А.А. Печенкин. М.: Логос. С. 158–198.

Чайковский Ю.В., 1990. Элементы эволюционной диатропики. М.: Наука. 270 с.

Шаталкин А.И., 1988. Биологическая систематика. М.: Изд-во МГУ. 184 с.

Шишкин М.А., 1988. Эволюция как эпигенетический процесс // Современная палеонтология. Т.1. М.: Недра. С.142–169.

Шмальгаузен И.И., 1942. Организм как целое в индивидуальном и историческом развитии. М.;Л.: Изд-во АН СССР. 211 с.

Щедровицкий Г.П П.Г.., 1997. Философия. Наука. Методология. М.: ШКП. 656 с.

Югай Г.А., 1985. Общая теория жизни. М.: Мысль. 256 с.

Юдин К.А., 1976. О понятии «признак» и уровнях развития систематики животных // Тр. Зоол. ин-та АН СССР. Т. 53. С. 5–29.

Abbott L.A., Bisby F.A., Rogers D.J., 1983. Taxonomic analysis in biology. N.Y.: Columbia Univ. Press. 336 p.

Adams B.J., 2001. The species delimitation uncertainty principle // J. Nematol. V. 33. № 4. P. 153–160.

Bininda-Emonds O.R.P., Gittleman J.L., Steel M.A., 2002. The (super)tree of life: procedures, problems, and prospects // Annu. Rev. Ecol. Syst. V. 33. P. 265–289.

Bock G.R., Cardew G. (eds), 1999. Homology // Novartis Found. Symp. V. 222. Chichester: John Wiley & Sons. 266 p.

Bock W., 1977. Foundations and methods of evolutionary classification // Major patterns in vertebtate evolution / Eds Hecht M.K. et al. N.Y.: Plenum Press. P. 851–895.

Brigandt I., 2003. Homology in comparative, molecular, and evolutionary developmental biology: the radiation of a concept // J. Exp. Zool. V. 229B. № 1. Р. 9-17.

Brady R.H., 1985. On the independence of systematics // Cladistics. V. 1. № 2. Р. 113–126.

Brooks D.R., Wiley E.O., 1986. Evolution as entropy. Chicago: Univ. Chi­cago Press. 335 p.

Butler A.B., Saidel W.M., 2000. Defining sameness: historical, biological, and generative homology // BioEssays. V. 22. № 9. P. 846-853.

Cain A.J., 1959. Post-Linnean development of taxonomy // Proc. Linn. Soc. London, V. 170, Pt. 1–3. P. 234–244.

Cartmill M., 1981. Hypothesis testing and phylogenetic reconstructi­on // Ztschr. zool. Syst.-Evol. forsch. V. 19. № 2. P. 73-96.

Doyle J.J., 1992. Gene trees and species trees: molecular systematics as one-character taxonomy // Syst. Bot. V.17. № 1. P.144–163.

Eldredge N., Cracraft J., 1980. Phylogenetic patterns and the evolutionary process. N.Y.: Columbia Univ. Press. 349 p.

Ereshefsky M., 2001. The poverty of the Linneaean hierarchy: a philosophical study of biological taxonomy. Cambridge: Cambridge Univ. Press. 316 p.

Farris J.S., 1983. The logical basis of phylogenetic analysis // Adv. cladistics. V. 2. P. 7–36.

Felsenstein J., 1982. Numerical methods for inferring evolutionary trees // Quart. Rev. Ecol. Syst. V. 57. № 2. P. 379-404.

Felsenstein J., 2003. Inferring phylogenies. Elswere: Sinauer Assc. 664 p.

Gaffney E.S., 1979. An introduction to the logic of phylogenetic recons­truction // Phylogenetic analysis and paleontology / Eds. Cracraft J., Edredge N. N.Y.: Wiley & Sons. P. 79-111.

Geeta11 R., 2003. Structure trees and species trees: what they say about morphological development and evolution // Evol. Devel. V. 5. Is. 6. P. 609-621.

Gilmour J.S.L., 1940. Taxonomy and phylosophy // The new systematics / Ed. Huxley J. L.: Oxford Univ. Press. P. 461–474.

Gregg J.R., 1954. The language of taxonomy. N.Y.: Columbia Univ. Press. 71 p.

Gutmann W.F., 1976. Phylogenetic reconstruction: theory, methodology, and application to chordate evolution // Major patterns in vertebrate evolution / Eds Hecht M.K. et al. N.Y.: Plenum Press. P.645–670.

Hall B.K. (ed), 1994. Homology: the hierarchical basis of comparative biology. L.: Acad. Press. 483 p.

Hall B.K., 1998. Evolutionary developmental biology, 2d еd. Dordrecht: Kluwer Acad. Publ. 512 p.

Hull D.L., 1997. The ideal species concept — and why we can’t got it // Species. The units of biodiversity / Eds. Claridge M.F. et al. N.Y.: Chapman & Hall. P. 357–380.

Heather J., 2004. Biological pluralism and homology // Proc. Philos. Sci. Assoc., 19th Bien. Meet. Austin (TX).

Hennig W., 1966. Phylogenetic systematics. Urbana: Illinois Univ. Press. 263 p.

Hull D.L., 1990. Science as a process. Chicago: Chicago Univ. Press. 586 p.

Huxley J. (ed.), 1940. The new systematics. L.: Oxford Univ. Press. 583 p.

Kitcher P., 1984. Species // Phylos. Sci. V. 51. № 2. P. 308-333.

Kluge A.G., 2001. Philosophical conjectures and their refutation // Syst. Biol. V. 50. № 3. P. 322–330.

Laubichler M.D., 2000. Homology in development and the development of the homology concept // Amer. Zool. V. 40. № 5. P. 777–788.

Laudan L., 1990. Normative naturalism // Phil. Sci. V. 57. № 1. P. 44-59.

Mayr E., 1988. Toward a new phylosophy of biology. L.: Cambridge Univ. Press. 564 p.

Neff N.A., 1986. A rational basis for a priori character weigh­ting // Syst. Zool. V. 35. № 1. P. 110-123.

Nei M., Kumar S., 2000. Molecular evolution and phylogenetics. Oxford: Oxford Univ. Press. 333 p.

Nelson G., 1994. Homology and systematics // Homology: the hierarchical basis of comparative biology / Ed. Hall B.K. L.: Acad. Press. P.102–149.

Panchen A.L., 1992. Classification, evolution, and the nature of biolo­gy. Cambridge: Cambridge Univ. Press. 398 p.

Patterson C., 1988. The impact of evolutionary theories on systematics // Prospects in systematics. Oxford: Clarendon Press. P. 59–91.

Platnick N.I., 1978. Classifications, historical narratives, and hypot­heses // Syst. Zool. V. 27. № 3. P. 365-369.

Raff R.A., 2000. Evo—Devo: the evolution of a new discipline // Nature Rev. Gen. № 1. Р. 74-79.

Rieppel O., 2003. Popper and systematics // Syst. Biol. V. 52. № 2. P. 259–271.

Rieppel O., 2004. The language of systematics, and the philosophy of «total evidence» // Syst. Biodiv. V. 2. № 1. P. 9-19.

Scoble M.J., 2004. Unitary or unified taxonomy? // Phil. Trans. R. Soc. Lond., ser. B. V. 359. P. 699–710.

Rosenberg A., 1985. The structure of biological science. N.Y.: Cambridge Univ. Press. 280 p.

Simpson G.G., 1961. Principles of animal taxonomy. N.Y.: Columbia Univ. Press. 247 p.

Sneath P.H.A., Sokal R.R., 1973. Numerical taxonomy: principles and practice of numerical classification. San Francisco: W.H. Freeman. 573 p.

Sober E., 1988. Reconstructing the past. Parsimony, evolution, and inference. Cambridge: MIT Press. 265 p.

Striedter G.F., Northcutt R.G., 1991. Biological hierarchies and the concept of homology // Brain Behav. Evol. V. 38. № 4-5. Р. 177-189

Wheeler Q. D., Meier R. (eds), 2000. Species concepts and phylogenetic theory: a debate. N.Y.: Columbia Univ. Press. 256 p.

Wiley E.O., 1981. Phylogenetics: the theory and practice of phylogenetic systematics. N.Y.: John Wiley & Sons. 439 p.

Wilson R.A. (ed.), 1999. Species. Cambridge: MIT Press. 325 p.

Woodger J.H., 1937. The axiomatic method in biology. Cambridge.: Cambridge Univ. Press. 174 p.